Внимание!
Автор: tigrjonok
Персонажи: Ричард Окделл, Оноре Маро, Рокэ Алва, Эмиль Савиньяк
Жанр: general/humor
Размер: драббл, 930 слов
Рейтинг: PG
Дисклеймер: Герои принадлежат ВВК, а буквы алфавита — народу. Все не мое, и даже воздух какой-то спертый (с)
Примечания: 1. Намеки на преслэш и алвадик, но при желании их можно и не заметить =)
2. Написано на фест к др Окделла.
читать дальше
Из всех оставшихся в Тронко высших офицеров Оскар самым зловредным полагал Манрика. Ричард порой до слез хохотал над его остротами, но поддакивал приятелю, кажется, только по этой причине – ну и еще из личной симпатии. Других причин не было, поскольку самому ему рыжий генерал не мешал – в отличие от «пустоголовых, но безобидных» (по мнений Оскара, разумеется) Маро, Фенонсо и Монтре. Да, эти трое были заняты исключительно эруа – потому что в него играют втроем; о тонто же, вьехарроне и прочих карточных играх на двоих они думали, причем много. И говорили – еще больше. В этом, собственно, и заключалась проблема.
Наль когда-то уверял, что карточная партия Алвы и несчастного Килеана потянула на огромный скандал даже по столичным меркам. Ричард не слишком доверял мнению кузена в подобных вопросах, а придворных и светских сплетен сам не слышал по причине отвращения эра ко двору и светским гостиным. Однако на этот раз Наль, похоже, не ошибался. Конечно, история эта произошла давным-давно, но что для Олларии «давно», для Тронко – буквально вчера. А потому любая встреча с провинциальными любителями азартных игр заканчивалась для Ричарда навязчивыми расспросами о «знаменитой баталии». Про которую он толком не мог рассказать ни кошки, поскольку ничего в таких делах не понимал.
Вот и сегодня сидящий в приемной на дежурстве Ричард уже битый час отбивался от вопросов Маро, с каждой минутой все острее ощущая собственное ничтожество. Хотя бесило его, разумеется, совсем не это – вот еще глупости! Просто подобные разговоры вульгарны, вот!
— … А все же, Ричард, — Маро ничуть не смущался его молчанию, прерываемому исключительно скрипом зубов, — как бы юны и неопытны вы ни были, вы не могли не запомнить, кто первым предложил перевести очки в деньги.
А кроме того, этот Маро был невероятно фамильярен. Его приятели хотя бы держались приличнее.
— Мне очень жаль полковник, но я… Я не люблю азартные игры, да, — пробормотал Ричард сквозь стиснутые зубы.
— Ах, мой юный друг! С годами вы оцените их не меньше войны. Кроме того, для человека вашего положения это полезные навыки. Право, между нами говоря, Первый маршал непростительно пренебрегает своими обязанностями эра. Но я готов восполнить его промах. – Глаза Маро масляно блеснули.
— Эм… Спасибо, полковник, но не стоит…
Маро его как будто не слышал.
– Помимо прочих преимуществ, уроки дадут нам достаточно времени для разговора.
— Не стоит, полковник, — неуверенно повторил Ричард, чувствуя себя отбивающейся от непристойного предложения бесприданницей. Сжал руку в кулак и вдруг нашелся: — Эр… То есть, монсеньор с вами согласен. И он уже начал восполнять пробелы в моем образовании.
— Разве что начал, — донеслось от двери, и в приемную вошел Рокэ Алва и компании Эмиля Савиньяка. – В вашем случае, юноша, на сие благое дело и тридцати лет не хватит, но должен же я хоть иногда совершать что-нибудь благородное. Ради разнообразия. Так о каком именно из многочисленных пробелах в вашем образовании идет речь?
Ричард стушевался. Маро ощутимо вздрогнул, но быстро взял себя в руки.
— О, герцог, мы говорили о тонто, — он широко улыбнулся, явственно давая понять, что весь их разговор был всего лишь шуткой.
— Ваш интерес к этой теме широко известен, — оскалился Алва. – А вот тяги к роли ментора я в вас прежде не замечал. Право, вы стали просто образцом всяческих добродетелей, его преосвященство Бонифаций будет весьма доволен. – При этих словах Маро почему-то перекосило. – А юный Ричард в кои-то веки совершенно прав. В конце концов, обучать собственного оруженосца – моя обязанность. Кстати, полковник, вы свободны.
— Эр Рокэ… — неуверенно начал Ричард, как только Маро скрылся за дверью.
— Юноша, вы, кажется, должны меня защищать, а не подставлять, — пожаловался Алва не столько собеседнику, сколько мирозданию. – Я, конечно, подозревал, что в случае нападения на меня убийц вы приметесь помогать им, а не мне. Но настолько вероломной подставы не ожидал даже от вас. Что ж, удалюсь к Бонифацию и выслушаю заслуженную проповедь о вреде высокомерия. Вас же жду по окончании дежурства для первого урока, и извольте не опаздывать.
Начавший было посмеиваться Эмиль при последних словах подавился хохотом. Ричард же и вовсе лишился дара речи.
— Рокэ! Ты не можешь!
— Я все могу, Эмиль. Мы так давно знакомы, пора бы тебе уже привыкнуть.
— Но эр Рокэ… — опомнился Ричард. – Я не хочу… И ваше время… Я ведь просто так сказал.
— Вот пусть это и послужит вам хорошим уроком, — хмыкнул Алва. – Не говорите, если вас слышат, даже такие докучливые дураки, как Маро. А раз уж сказали, придется отвечать.
— Рокэ! – уже другим, совершенно серьезным тоном вмешался Эмиль. – Ты что, в самом деле собрался играть с Ричардом? В тонто?
Он явно на что-то намекал, хотя сраженный Ричард не мог понять, на что именно.
Алва – ну кто бы сомневался – оказался сообразительнее.
— Гм, ты в чем-то прав, — изрек он после небольшой паузы. – Играть с юношей на деньги даже бесчестнее, чем с ним же драться. Даже кому-то вроде Маро, а уж мне и подавно. Не то чтобы меня это смущало, совести у меня нет, но ведь это еще и скучно. Однако карте место. Ничего, время у нас военное, а значит и жалованье приличное.
Эмиль, кажется, вполне искренне удивленный, осоловело хлопал глазами.
— Рокэ, я знал, что ты всегда готов размяться со шпагой, но раньше не замечал в тебе подобной любви к картам.
— Я расплачиваюсь за собственную глупость, — наигранно вздохнул Алва. – И прочие прегрешения, весьма, как известно, многочисленные. Учить так учить, а без вероятных потерь не может быть ни урока, ни победы. – Он снова хмыкнул и продолжил с немного другой интонацией. — Эмиль, сдается мне, ты в этом походе слишком много времени провел в компании Вейзеля, а это вредно для желудка. Не беспокойся так за мой моральный облик. И за моего оруженосца заодно. Из любой ловушки можно найти выход. — Алва театрально возвел глаза к потолку, словно о чем-то размышляя. Через пару секунд столь же театрально щелкнул пальцами, подмигнул Эмилю и перевел взгляд на Ричарда. – Будем играть на раздевание!
@темы: Фик, Юмор, Драббл, Джен, General, G - PG-13, Фест Р.О.
Автор: Siore
Бета: Efah
Размер: миди, 4458 слов
Пейринг/Персонажи: Ричард Окделл, Селина Арамона, кот Маршал, лесничиха Дженни
Категория: джен
Жанр: экшен, ангст, мистика
Рейтинг: РG-13
Примечания/предупреждения: АУ, ООС, POV главного персонажа, причинение физической боли и травм главному персонажу
Краткое содержание: Внезапное продолжение рассказа «Повелитель» СпойлерыОкделл жив, Селина НЁХ
читать дальшеКостяное дерево, когда-то, при жизни, бывшее сосной, все еще хранило границу Надора. Это был не сон и не морок, оно действительно стояло тут. И дикий камень под ногами был настоящим. Прочным, основательным, надежным. Родным.
Ричард медленно поднялся по склону к подножию мертвой сосны. Здесь, на каменном гребне, у корней дерева, стояла все та же странная тишина, как над тем озером в чужом неведомом мире. Сухой корявый ствол отбрасывал две тени — от двух полных лун, свет которых превращал горный пейзаж в декорацию древней мистерии. Странно, в Кагете, в Алате, даже в таинственной Сагранне и в варастийской степи с призрачной башней он видел только одну луну. Откуда здесь две?
Астрономию в Лаик преподавал исключительно сварливый старикашка-бергер по фамилии фок Гюнце, любивший повторять, что существует лишь два мнения — его и неправильное. Неудивительно, что в итоге у Дика с этой наукой не сложилось.
Ричард помотал головой и протер глаза, однако картина не изменилась. Две луны все так же безмолвно висели над кряжем, не пытаясь истечь кровью и зеленью, неподвижные камни молчали тоже. Похоже, пока он блуждал в иных мирах, в Надоре все затихло. Что ж, это и к лучшему: тогдашнему ужасу он приказывать не умел. Но теперь все пойдет иначе. Должно пойти.
— Рох-х, — негромко произнес он. Голос канул в пустоту, не породив ни эха, ни отклика.
«Смелее, Повелитель Скал, ты явился сюда по праву. Тебя здесь давно ждут».
— Р-рох-х, — повторил он громче, прислушиваясь к осторожному шепоту пробуждающихся камней. — Р-рох-х, р-рох-х, р-рох-х…
Теперь он наконец услышал, как валуны забормотали, медленно ворочаясь во мху. Его воинство, его сила, они его ждали — и дождались.
Скалы, окружающие дерево, тоже зашевелились. Ричард видел, как они медленно, чтобы не нарушить равновесие, пытаются придвинуться ближе. Ему показалось, что даже луны — и те стронулись с места и теперь сближаются, напоминая странное видение, развернувшееся в небе в день чествования героев Сагранны…
Несколько мгновений спустя Ричард понял, что ему не показалось.
Ожившие луны двигались навстречу друг другу, причем куда быстрее, чем скалы.
— Эй, что происходит? Я об этом не просил!
Луны не ответили, не прекратили свой противный законам физики беспредел — и, наконец, сошлись точно над верхушкой мертвой сосны, исчезнув в гигантской белой вспышке. Ослепительно-синяя молния с сухим треском ударила в дерево. Сухой ствол, расколотый вдоль до самых корней, мгновенно вспыхнул, как факел, пропитанный «морисским огнем». Ревущее пламя дохнуло в лицо, опаляя жаром.
«Моя твердыня! Нет!»
Вторая молния ударила в скалу у подножья дерева, расколов ее глубокой змеистой трещиной — и, к ужасу Ричарда, трещина со зловещим хрустом начала расширяться.
«Мой щит!»
Он отшатнулся, попятился, прижался спиной к скале — на первый взгляд такой твердой, такой надежной… Следующая молния, ударившая в скалу, развеяла эту иллюзию. Камень с натужным стоном треснул, рассыпаясь грудой обломков. Все, прикрыть спину больше некому, позади обрыв.
«Моя память!»
Неведомо откуда налетевший вихрь подхватил горсть щебня и с размаху швырнул в лицо. Он успел закрыться рукой, но камень под ногой предательски дрогнул, Ричард потерял равновесие, рухнув на колени почти у самого края обрыва.
«Моя опора!»
Склон содрогнулся и медленно, со зловещим змеиным шорохом пополз круто вниз, превращаясь из тверди в каменную кашу.
«Моя совесть и честь!»
Призывы были тщетны. Ричард попытался встать — но почва ушла из-под ног, и он кубарем покатился по ожившему склону, судорожно цепляясь за камни и корневища в тщетной попытке остановить падение. Мелкий щебень рвал в кровь ладони, впивался в лицо, норовя выцарапать глаза. Ричард в ужасе зажмурился, чувствуя, как его охватывает отчаянье. Слово Камня оказалось бессильно перед происходящим — как и все другие слова.
«Где… вы… все…»
Падение оборвалось.
Он лежал, не в силах открыть глаза, чувствуя спиной теплый камень, на котором приятно лежать и хочется лежать вечно. Все равно он больше не может ничего.
«Моя жизнь… Хоть ты останься».
Это было последнее, что он успел подумать, проваливаясь в забытье.
***
…Жизнь сжалилась и осталась с ним.
Ричард с трудом разомкнул слипшиеся от гноя веки и, к своему удивлению, увидел над собой закопченные балки, увешанные связками сушеных грибов, черемши и дикого чеснока. Типичная крестьянская хижина, такие он видел в детстве в деревнях рядом с замком — пока еще был замок. Где же это он?
Ричард осторожно пошевелил руками и ногами. Болело все, особенно голова. Кисти рук, лежащие поверх лоскутного одеяла, были обмотаны толстым слоем полотна — так с месяц ходил надорский старший конюх Питер, после того как геройски потушил пожар в конюшне. Задать себе вопрос, какой пожар и где тушил он сам, Ричард не успел.
— Хвала Создателю, вы очнулись!
Над ним склонилась пожилая женщина с худым морщинистым лицом. Лицо казалось странно знакомым, но память подвела. Обильная седина в темно-рыжей косе и поразительные глаза — зеленые, яркие, словно у юной девушки. Она, скорее всего, не была красива и в молодости — но глаза невольно завораживали.
— У вас обе руки изодраны до мяса, — ответила она на его безмолвный вопрос. — И на лице ссадины. Видать, под камнеход попали?
— Да… Наверное, — какое интересное слово для сошедших с ума булыжников: камнеход. Надо запомнить. — Я ехал из столицы, по поручению…
Дик замялся. Говоря откровенно, он и вправду попал сюда по некоему особому поручению, вот только простой селянке не скажешь, от кого, — сочтет рехнувшимся. А, неважно. Его дела — не ее дело.
— И тут эти камни. Конь испугался, понес… Дальше не помню.
Женщина вздохнула.
— Камнеход тут с прошлого года дело нередкое, с непривычки просто беда, хотя всяко тише, чем в первый раз. Ну и дерево вас спасло, хотя само сгорело. Как вас называть-то, милсдарь?
— Дик, — не раздумывая отозвался Ричард. Лучше не усложнять, чтобы не запутаться во вранье. — Дик Шелтон.
Так звали одного из людей Джереми. Впрочем, хозяйке об этом знать не обязательно. А уж о том, что под ее крышей нашел приют Окделл, и вовсе лучше молчать, пока он не разберется, что здесь творится.
Женщина кивнула.
— Меня зовите просто Дженни. Других имен нету. Лесничихой разве что кличут.
Дик вспомнил. Значит, к этой женщине ездил отец, не больно-то и скрываясь. Сейчас лесничиха Дженни не узнала сына герцога Окделла. Ну да, конечно, она же видела его ребенком. С тех пор прошло почти десять лет, сорокалетняя гром-баба, кровь с молоком, превратилась в сморщенную старуху. Годы, горе, нищета или все вместе? И только глаза по-прежнему живы…
— Где я? — Вопрос хоть и глупый, но как нельзя более уместный.
— В лесу, — усмехнулась Дженни, — лесничиха я, сказала ж… Пошла травы собирать и как-то сама к Граничнику завернула.
Ричард наморщил лоб.
— К сухому дереву?
— Да, — лесничиха кивнула. — Вообще-то я там стараюсь не ходить — место нехорошее, слухи о нем ходят разные, но тут ноги сами повели. И нате-ка, вас нашла. Вы весь в крови под обрывом лежали.
— Когда?..
— Три дня тому, — Дженни нахмурилась. — Вы в горячке были, словно печка, я уж боялась, что не вытащу. Хвала Создателю, обошлось.
— Благодарю, — в прошлой жизни освоить простонародное «спасибо» Ричард не успел — и от этого внезапно почувствовал себя неловко.
Дженни куда-то отошла и тут же вернулась с кувшином и плошкой, присела у кровати.
— Вот, выпейте… Вы сами-то откуда?
Дик чуть не ляпнул «из Олларии», но вовремя спохватился. Мало ли что сейчас творится в Олларии. К тому же, сказать по правде, сейчас он попал в Надор точно не оттуда.
— Из Ноймара, — ответил он, с жадностью осушив плошку. Почти не соврал, он же собирался как раз туда, пока не попался Карвалю.
— Там-то как — тоже война? — сочувственно поинтересовалась Дженни.
— Не совсем там, но близко, — наудачу ляпнул Ричард, припомнив последнее, что слышал о делах на фронте до того, как его судьба дала трещину.
— Сюда война не дошла, — обрадовала Дженни. — Ходили слухи, что как прогнали прошлой зимой «медведей», так на границе теперь мир, армия на запад ушла. Сама видела, как по тракту пушки тащили, мно-о-го…
— А разбойники?
— Встречаются, — Дженни сокрушенно вздохнула. — С земель Окделлов взять нечего, особенно после того как замок провалился, а вот Ларак и Красный Манрик — лакомый кусок. Так что пошаливают на дорогах, да. Граф Эйвон погиб с замком, а старшой Манрик, говорят, в тюрьме, так что ловить лиходеев некому. Вы, видать, отчаянный, раз один ехали.
— Я не отчаянный, Дженни, — возразил Ричард, уставившись на связку чеснока, свисающую с потолочной балки. — Я просто… просто поехал один. Так получилось.
Дженни не ответила.
— Тот, кто послал меня сюда, не смог дать мне конвой. Но он в меня верил. И я его не подведу.
— Ну, коли так, храни вас Создатель, мастер Дик, — Дженни, охнув, с трудом поднялась, потирая поясницу. — Есть хотите?
Дик молча покачал головой.
— Как захотите, зовите, мигом похлебки принесу.
***
Он провел в хижине лесничихи несколько недель, пока не зажили руки. Благодаря компрессам из чудо-травок даже шрамы на лице почти сошли, остался лишь самый глубокий, поперек левой брови. Человек, которого Дик увидел в тусклом зеркальце без рамы, был знаком ему еще меньше, чем тот, отражение которого он видел в воде незнакомого озера. Что ж, и это тоже к лучшему. Теперь его точно не узнают, да еще в крестьянской одежде. Свою он разорвал в клочья, когда катился по склону. Дженни сокрушенно развела руками над грудой лоскутов и выдала ему одежду покойного мужа, без дела лежавшую в сундуке. Рубаха и штаны оказались чуть великоваты, хорошо хоть, сапоги уцелели.
Дженни положила ему в котомку с десяток яблок, туесок с орехами, лепешки, несколько полосок солонины и небольшую оплетенную флягу с водой, какие часто носят охотники, и вручила настоящий горский посох — длиной в рост Дика. С таким удобно прыгать через расщелины в скалах.
Лето за стенами хижины было в самом разгаре. Ричард непроизвольно сощурился на яркое утреннее солнце, встающее над лесом. Трава на поляне перед хижиной искрилась росой в рассветных лучах.
Ричард обернулся к стоящей в дверях хозяйке.
— Спасибо, Дженни, — он все-таки наконец выучил это слово. — Спасибо за все.
Дженни улыбнулась в ответ.
— Удачи вам, сударь. Идите прямо на солнце, — она махнула рукой в направлении рассвета, — прямо, не сворачивая, на тракт выйдете, а там налево… Удачи!
Ричард закинул котомку на плечо и двинулся навстречу солнцу.
На краю поляны он оглянулся. Дженни стояла в дверях, глядя ему вслед.
Улыбнувшись, она помахала рукой и запела старинную надорскую песню — ее часто пела кормилица, поэтому Дик помнил слова.
…Когда я уйду, вспоминай меня,
Когда я уйду, вспоминай меня,
Не плачь, не горюй, вспоминай меня,
Не грусти, вспоминай меня…*
Дик уже углубился в лес и слышать песню не мог — но она звучала в сердце. Так бывало и раньше — только раньше он об этом не задумывался.
Займется заря — вспоминай меня,
Займется заря — вспоминай меня,
Не плачь, не горюй, вспоминай меня,
Не грусти, вспоминай меня…
***
Он честно пошел по солнцу — но лес порой шутит с неопытными путниками. Четверть часа спустя Ричард вышел к тому самому злосчастному костяному дереву, хотя вовсе не искал новой встречи. Воистину, все в руках судьбы.
Что же все-таки здесь произошло? Какая-то сила не хотела его возвращения на землю предков? Или он случайно попал в какое-то мистическое действо, которое не должен был увидеть, и за это был наказан?
Осторожно ступая по вздыбленным камням, Ричард обошел зловещее место. Камни опасливо помалкивали. От стража границы остался расколотый обугленный пень — значит, молния ему не померещилась. А две луны?
Сейчас был день, соответственно, луна спряталась.
Ричард огляделся. Слева, в десятке шагов от пня, змеилась широкая расщелина, которую он тогда, ночью, не заметил. Повезло, а то бы точно ноги переломал. На дне расщелины что-то смутно белело — и это был не камень.
Подойдя ближе, Дик склонился над расщелиной. Внизу, на глубине примерно полутора футов, в жесткой сухой траве лежал человеческий остов с жалкими остатками волос и одежды. Уцелели только добротные кожаные сапоги с высокими голенищами, да и те покоробились от воды, солнца и времени. Тот, кому принадлежали кости и сапоги, упал в расщелину ничком и, вероятно, ударился головой, иначе он бы выбрался наверх — кости целы. Как он оказался в этом глухом месте? Почему упал? Или ему помогли?
Дик осторожно спустился в расщелину и, присев над мертвецом, аккуратно перевернул череп. Странно, и череп цел. Тогда есть только одно объяснение — бедолагу убили и сбросили тело в провал. И было это не меньше года назад, если не осталось ничего, кроме костей. Но кому понадобилось тащиться в такую глухомань, чтобы расправиться с врагом? В стране смута, легче легкого списать на мародеров любую смерть. Хотя вот Карвалю же понадобилось — но у того был свой план, на грани безумия. «Чесночник» ни кошки не смыслил в мистике, а туда же…
В траве рядом с трупом что-то поблескивало. Ричард протянул руку, пальцы неожиданно коснулись гладкой стали. Кинжал или нож. Бросили орудие убийства рядом с убитым?
Поколебавшись, Ричард поднял находку. Лезвие поймало солнечный блик. Хорошая сталь, ни пятнышка ржавчины, даже заточка в относительном порядке…
Дик вгляделся внимательнее — и похолодел. На лезвии отчетливо проступало клеймо эзелхардских оружейных мастеров — атакующий вепрь.
«Хорошая работа и хорошая сталь. Думаешь, на нем твой фамильный герб?»
Ричард тихо застонал и устало опустился на кстати подвернувшийся плоский камень, тупо глядя на лежащие перед ним кости. Его собственные кости, хотя разум отказывался в это верить. Как причудливо тасуется колода, сказал бы Алва. Теперь кинжал вернулся к хозяину — тоже вернувшемуся из-за грани смерти — зачем?
«Ты заигрался с Альдо и разворотил какую-то сволочь. Вашу, надорскую. Похоже, она уймется только с твоей смертью, значит, тебе пора умирать. Лучше, если ты это сделаешь сам, своим кинжалом и на земле, что была за Окделлами…»**
Ричард жестко усмехнулся. Ну уж нет. Даже если он и вправду что-то там разбудил, не затем он воскресал, чтобы бросить этот подарок судьбы на корм ызаргам, на радость всяким Карвалям. К тому же отец Маттео считал самоубийство грехом, а эр Рокэ — глупостью.
Что ж, кинжал пригодится. Хоть какое-то оружие, хвала Абвениям. Дженни предупреждала, что в этих краях небезопасно. И еще… Не может быть, чтобы ни монетки в карманах покойника не завалялось. Пусть даже Карваль присвоил золото из седельных сумок, в той жизни Ричард всегда таскал с собой хоть несколько суанов на случай милостыни: Окделлы не какие-нибудь скупердяи с гоганскими предками.
На всякий случай Дик пошарил в траве под костяком. Удача ему улыбнулась: до того, чтобы рыться в карманах покойника, «чесночники» все же не опустились. Промеж костей он нагреб потускневшей серебряной мелочи таллов на пять. Ему покойному они уже ни к чему, а вот живому — пригодится. Теперь надо завалить камнями останки — лучше хоть такая могила, чем никакой, — и в путь.
Сунув вновь обретенный кинжал за голенище, Ричард выбрался из расщелины наверх и огляделся, прикидывая, как бы половчее обрушить камни вниз, чтобы они не обиделись и вновь не посыпалось все. Выбрав первый подходящий камень, он подкатил его к краю расщелины, глянул вниз, мысленно прося прощения у себя-покойника за то, что сейчас раздавит его кости, — и ошарашенно замер. Кости исчезли, словно их и не было.
Похолодев, Дик оттолкнул ненужный уже камень, поспешно осенил себя Знаком и сунулся сперва за голенище, а потом в карман. Кинжал и монетки были на месте. Пришла паническая мысль: надо поскорее уходить отсюда, пока не случилось какой-нибудь очередной потусторонней дряни, против которой бессильны как слово Камня, так и молитва Создателю. Хватит на сегодня.
Подхватив мешок и посох, Ричард поспешно зашагал вниз по склону, прочь от обгорелого пня и собственной несостоявшейся могилы.
***
К полудню он добрался до тракта, едва не заплутав: после землетрясения и первого камнехода знакомая с детства местность изменилась до неузнаваемости. Теперь ему на север, в Красный Манрик. Там хоть какая-то жизнь — и туда не так-то просто дотянуться из Олларии. Ему нужно время, чтобы разобраться в происходящем.
Дорога петляла в диких скалах: ни души, ни жилья, и так на много миль вокруг. Тем временем солнце понемногу клонилось к закату. Хоть бы постоялый двор какой попался, раньше на тракте их было много. После сегодняшнего ночевать под ёлкой Ричарду совершенно не улыбалось.
Увидев, наконец, незатейливую вывеску придорожной харчевни — бочонок и петух с подносом, полным пирожков, — Ричард вздохнул с облегчением и внезапно понял, что ему определенно требуется выпить. Все-таки не каждый день видишь собственный труп.
Он зашел в харчевню, спросил местного белого вина — стакан, от целой кружки он окосеет, да и деньги следует беречь — и присел в углу за свободный стол в липких пятнах от наливок и зарубках от ножей. Посетителей было немного — пара охотников, соляной пристав с охранниками да странствующий олларианский монах. Все они держались скромно и отчужденно, заговорить с Ричардом никто не пытался. Ну, да в Надоре никогда не славились болтливостью. Оно и к лучшему. Сам он сегодня тоже не горел желанием общаться. Позже он договорится с хозяином о ночлеге на сеновале — но это потом.
***
Он не спеша пил свое вино, вспоминая знакомый с детства вкус, кислый и жесткий, когда снаружи послышался топот конного отряда и голоса — должно быть, кто-то подъехал по тракту. «Интересно, кто?» — лениво подумал Ричард, успевший слегка захмелеть. За те несколько часов, что он шел до харчевни, он не встретил на дороге никого. Старый Надор совсем обезлюдел после землетрясения.
Минуту спустя входная дверь со скрипом отворилась, пропуская занятную компанию. Возглавляла компанию девица в дорожном плаще поверх мужского платья. Глупый маскарад: рядись как хочешь, все равно изящную фигурку камзолом и штанами не скрыть.
Девушку сопровождала полурота солдат-«фульгатов», не в традиционном черно-белом, а в красном и черном. Дик напряг память, припоминая геральдические цвета талигойского дворянства. Солдаты в цветах Савиньяков? Что им делать здесь, на севере?
Один из солдат бережно нес прикрытую полотном корзину, с какими крестьянки ходят по воскресеньям на рынок. Признаться, в руках девушки корзина смотрелась бы более уместно. Хотя, возможно, она тяжелая.
Тем временем девица откинула капюшон, осматриваясь. В свете лампы блеснули острой синей искрой сапфировые серьги — слишком дорогая вещь для путешествия по неспокойным глухим местам. Не зря ее сопровождают солдаты.
Дик задумчиво прищурился. Где-то он девицу определенно видел, вспомнить бы где. Светлая коса, большие, как у ребенка, голубые глаза, слишком правильные черты идеальной гальтарской скульптуры… Чем-то напоминает Катарину.
— Добрый день. Я — Селина Арамона, — без церемоний представилась девица, обращаясь к хозяину, — и тут Дик наконец ее узнал, едва не выронив от изумления стакан. — С особым поручением от регента Талига.
«От Алвы?! Значит, он жив?! Или речь о ком-то другом?»
Дик припомнил, что до его незадавшегося бегства из Олларии существовал аж целый Регентский совет, во главе с коронованной тварью. Там и Робер был, в совете, и даже этот толстый законник, как его… Инголс. Пусть ребенок Катарины умер вместе с ней, есть ведь еще Ноймаринен, у которого под опекой старшие дети Фердинанда. Как все сложно. Кто здесь жив, кто умер, ему еще долго не разобраться.
Ричард невольно отметил, что приглушенные разговоры в харчевне стихли и повисла тревожная тишина. Местные чего-то боятся? Но чего? Неужели этой девицы? Вряд ли, скорее, ее спутников. В смутные времена у кого оружие, тот и власть. Интересно, какое особое поручение у этой выскочки?
— Наши лошади нуждаются в отдыхе, — спокойно продолжала между тем Селина, не обращая внимания на остальных посетителей харчевни, — да и мы, признаться, тоже. Обед на всех и овса лошадям, пожалуйста.
Блеснуло золото, звякнули таллы, упавшие в ладонь хозяина харчевни. Тот заулыбался, кланяясь и уверяя, что все будет сделано в лучшем виде, погнал слуг исполнять заказанное. Селина, не обращая ни малейшего внимания на его усердие, уселась во главе большого стола в противоположном углу залы. Ее охрана, расхватав табуретки, присела рядом, причем загадочную корзину не поставили на пол, а тоже водрузили на табурет. В ожидании обеда компания переговаривалась между собой вполголоса — признак приличного воспитания, порядочные люди стараются не мешать другим, — но что-то было не так. Тревога висела в воздухе. Или он просто выпил лишнего? Хотя какое тут лишнее, и трети стакана не будет.
Полотно, прикрывающее корзину, внезапно зашевелилось, и на свет не спеша вылез… здоровенный черно-белый кот. Ричард удивленно приподнял бровь, невольно копируя эра Рокэ. Странная идея для порученца возить с собой животное, да еще такое капризное.
Кот вскочил на стол, лениво потянулся и полез ласкаться к Селине. Та рассеянно потрепала его за ушами — коту понравилось, — после чего вернулась к беседе со спутниками. Ричард попытался вслушаться, но компания сидела слишком далеко и разговаривала слишком тихо. Впрочем, вряд ли девица Арамона станет обсуждать свое особое поручение с простыми солдатами.
Кот, предоставленный самому себе, покружил по зале, клянча у посетителей внимание и угощение — не преуспел, — дружески обнюхался с местной полосатой кошкой и, наконец, добрался до угла, где сидел Ричард. Подойдя ближе, зверь издал требовательно-вопросительное «мяу» и цапанул Дика когтем за штанину.
— У меня ничего нет, — честно признался Ричард. Кот был прекрасен, матёр и пушист, в других обстоятельствах он обязательно погладил бы хвостатого красавца, но с домашним питомцем девицы Арамоны связываться определенно не стоило. Почему — Ричард и сам не знал, но чувствовал: делать этого не надо.
Кот его мнения не разделял и заорал громче, укоризненно уставившись на Дика.
— Маршал! Ты чего?
Ричард вздрогнул и поднял взгляд. Селина смотрела на них удивленно и слегка настороженно. Так, сам он на маршала никак не тянет, значит, Маршалом кличут кота. Не иначе, за масть.
— У меня ничего нет, — выдавив дежурную вежливую улыбку, повторил Ричард, стараясь глядеть исключительно на кота и придать лицу как можно более безмятежное выражение. Еле уловимая звенящая нотка в голосе девицы Арамоны ему совершенно не понравилась.
— Это точно, ничего у него нет, — громче обычного насмешливо заметил один из «фульгатов». — Разве что выпивка, так наш Маршал этого не пьет.
— Маршал зря не привяжется, — возразил второй «фульгат», седоусый капрал со шрамом на щеке. — Но раз в рожу не вцепился, значит, все чисто. Видать, этот парень кошачье слово знает, прямо как этот гусиный граф, как бишь его…
— Фок Фельсенбург, — уточнил первый. — А что за слово-то?
— А ты у него спроси, Гарри.
— У кого — у того или у этого?
Ричард внутренне напрягся. Не поддаться мгновенной панике стоило немалых усилий. Такое внимание людей Савиньяка к его скромной персоне его совершенно не устраивало. Можно попытаться обратить все в шутку, но взгляд Селины и эти разговорчики о Маршале, который зря не прицепится… И что, кошки их раздери, означает «все чисто»?!
К счастью, хозяин с подручными как раз принесли обед. Хвостатый Маршал метнулся на запах, опережая «фульгатов», и обстановка сама собой разрядилась, тем более что к обеду прилагались два кувшина сидра.
Ричард глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Надо допивать родную кислятину и уходить как можно быстрее, накрылся ночлег на сеновале. Лучше призрак капитана Арамоны в ночном лесу, чем его живая дочь здесь и сейчас. Но и слишком торопиться нельзя, теперь это будет выглядеть подозрительно.
Он краем глаза осторожно взглянул на девушку. Та отложила ложку, скармливая Маршалу лакомый кусочек. Оборванец в углу ее не интересовал. Может, и пронесет? Прошло больше года с тех пор, как они виделись в последний раз в приемной Катарины, вряд ли она сможет узнать его — с сединой в волосах и в крестьянском рубище. Будут расспрашивать — скажет, что паломник, идет в Красный Манрик к святому Леонарду. Это не преступление.
Глотнув еще вина, Ричард погрузился в обдумывание деталей своей вымышленной биографии — и, войдя во вкус, не на шутку увлекся, забыв о происходящем вокруг и несколько потеряв счет времени.
— Мя-ау!
Ричард вздрогнул. Незаметно подкравшийся кот уже сидел на его столе, требовательно уставившись. И как хозяева проглядели?
Хозяева кота, надо сказать, уже закончили обед — должно быть, особое поручение требовало срочности. Кошачья корзина стояла на столе рядом с опустевшими тарелками.
— Маршал! Там нет еды!
Девица Арамона окликнула кота тоном строгой мамаши, отчитывающей непослушного ребенка. Ричард невольно поморщился. Какая глупость, все знают, что кошек воспитывать бесполезно.
Кот, не удостоив хозяйку ответом, потянулся растопыренной лапой к стакану. Ричард, зная, чем эта шалость грозит, успел подхватиться и спасти остаток вина. Кот обиженно фыркнул и махнул лапой по воздуху.
— Не, это точно Маршал, — гоготнул Гарри, — как ему стакан-то приглянулся!
Солдаты заулыбались, однако Селина их веселья не разделяла.
— Маршал! — вновь окликнула она кота, сведя брови.
— Он поиграть хочет, — пожал плечами один из «фульгатов», — какая еда?
— Маршал! — капрал тоже решил вмешаться. — Чего ты пристал к человеку? Иди сюда, нам пора ехать!
Кот, как истинный маршал, слова младшего по званию гордо проигнорировал. Он плотно уселся на столешнице и издал осуждающее «мяу», явно предназначенное Дику.
Селина со вздохом встала из-за стола и направилась к ним. Ричард мысленно помянул закатных тварей. Только этого еще не хватало.
Маршал при виде хозяйки не двинулся с места.
— Вы его заколдовали, что ли? — улыбнулась Селина, окинув Ричарда странным взглядом — слишком тяжелым и пристальным для юной девушки, пытающейся шутить. И еще — этот почти невидимый светящийся ореол, который он сперва принял за отблеск висящей над столом лампы…
Ричард похолодел. Он понял, что это значит.
«Ты не человек».
Да, тысячу раз да! Это не девушка, это демон в облике Селины Арамоны, как он раньше не сообразил?! Фульга, со свитой «фульгатов», какая ирония, сказал бы Алва. Легенды говорят, что демоны Кэртианы часто принимают облик тех, чью кровь выпили. На упыря девушка не походила — но и Катарина умело скрывала свое истинное нутро, и люди ей верили, пока не пришла расплата…
При этой мысли страх ушел. Его обмануть ей не удастся.
«Догадался».
Она не разомкнула губ — слово прозвучало в мозгу Дика. Холодно, иронично и зло.
«Да. Я догадался».
Именно так надо отвечать закатным тварям — кратко, холодно и равнодушно. Он не даст повода в него вцепиться — ни ей, ни коту.
«Кто ты такой?»
Сохраняй спокойствие, сказал себе Ричард. Пусть мучается она.
«Ответа не будет. Теперь догадывайся ты».
***
Селина — кем бы она ни была — смотрела ему в глаза и молчала. Ее взгляд не выражал ничего. Кот оставался на месте, лишь нервно подергивал хвостом.
Ричард, не сводя взгляда с девушки, молчал тоже, прикидывая, за что в случае чего сподручнее хвататься — за кинжал или за посох, или даже, может, за скамью из доброго надорского дуба — но пока не двигался. Он видел, как солдаты настороженно переглядываются — но тоже молчат, команды не было, да, собственно и не происходит ничего. Ничего из того, что мог бы понять простой служака.
Удивительно, но страха Ричард не чувствовал. Убьют так убьют, он уже пару раз умирал и, кажется, начинает привыкать к таким приключениям.
Первым опомнился кот. Фыркнув и гордо воздев хвост, он прошествовал к столу Селины и ее спутников, вспрыгнул на столешницу, попутно все-таки своротив зазевавшийся стакан, и с достоинством угнездился в походной корзине, давая понять, что инцидент исчерпан. Что бы это ни значило.
Селина молча улыбнулась уголками губ. Ричард ответил такой же улыбкой, слегка разведя руками: мол, не понял, что это такое было.
Так ничего и не сказав, девушка вернулась к столу, закрыла корзину полотном, поднялась с места и направилась к выходу, оставив на столе пару монеток за разбитую котом посуду. На этот раз она несла корзину сама.
«Фульгаты» беспрекословно двинулись следом. Кажется, они испытывали явное облегчение — Ричард, впрочем, тоже.
Хозяин, кланяясь, распахнул дверь. В залу хлынул поток лучей заходящего солнца. Ричард судорожно вздохнул: тень у существа была. Это он точно разглядел.
Проводив взглядом странную компанию, он остался сидеть, задумчиво вертя в пальцах недопитый стакан. Пальцы другой руки машинально выстукивали по столешнице простенький, знакомый с детства мотив:
…Опустится тьма — вспоминай меня,
Опустится тьма — вспоминай меня,
Не плачь, не горюй, вспоминай меня,
Не грусти, вспоминай меня…
***
— Сморило, милсдарь?..
Ричард вздрогнул и открыл глаза. Хозяин харчевни осторожно тряс его за плечо. Выходит, он уснул и не заметил как.
— Сморило, — признался Дик, протирая глаза и осматриваясь. Зала была пуста, темнота за окном подсказывала, что уже ночь. — Жара…
— Сказали б, я вас на сеновал бы отвел, — проворчал хозяин. — Неудобно так-то спать, еще б со скамьи брякнулись…
— Да я и сейчас не прочь на сеновал, — проморгавшись, отозвался Ричард. — Позволите?
Несколько минут спустя, с наслаждением зарывшись в душистое сено, он вспомнил странную встречу с той, которая называла себя Селиной Арамоной. Теперь уже и не понять, было увиденное сном или явью. Надо будет завтра спросить у хозяина.
С этой мыслью Ричард снова погрузился в сон. Там был покой, тихий перезвон далеких бубенцов и песня. Та самая песня.
…Забудь обо всем — вспоминай меня,
Забудь обо всем — вспоминай меня,
Не плачь, не горюй, вспоминай меня,
Не грусти, вспоминай меня…
________________________
*Текст песни, цитируемый здесь и далее, с благодарностью позаимствован из романа Ольги Брилевой «По ту сторону рассвета». Кроме последнего куплета, этот — мой
** Дословная цитата из романа «Синий взгляд смерти. Закат»
Автор: tigrjonok
Персонажи: Ричард Окделл, Арно Сэ, Берто Салина, Иоганн Катершванц, Норберт Катершванц
Жанр: general
Размер: драббл, 600 слов
Рейтинг: G
Дисклеймер: Герои принадлежат ВВК, а буквы алфавита — народу. Все не мое, и даже воздух какой-то спертый (с)
читать дальше
Небольшую укромную площадку в тени тополей называли «Королевской площадью». По крайней мере, так утверждал Арно, вроде бы слышавший об этом от братьев, но протестовать и спорить в любом случае никто и не пытался. Королевская так королевская, да как угодно называйте, только под ногами не путайтесь.
Им полагалось знать устав Фабианова братства, но никто из них понятия не имел, разрешено ли унарам упражняться со шпагами за пределами здания или даже непосредственно фехтовального зала. И не пытался выяснить — из чувства самосохранения, наверное. Все-таки осознанно нарушать запреты гораздо менее приятно, чем приглушенно смеяться, отвешивая расшумевшимся друзьям легкие подзатыльники и вздрагивая от громкого шороха листвы просто «на всякий случай».
По крайней мере, именно так казалось Ричарду, и именно об этом он думал, уворачиваясь от очередного незнакомого финта из арсенала Берто Салины. Легкая тайна мешала громко возмутиться: «Опять эти ваши южные штучки!» — и мешала разгореться очередной ссоре. Впрочем, они все равно поругаются, конечно, — вечером во время прогулки, или приглушенным шепотом за обедом, и Иоганн будет призывать их к порядку, мешая бергерский с талиг, а Арно — демонстративно возводить глаза к потолку или небу. А потом помирятся — вероятнее всего, здесь же, на этой самой «площади», где прорезает листву набирающее силу солнце, и звенят увенчанные защитными колпачками клинки, и в легкий ветер вплетается приглушенный беззаботный смех.
— Надо будет сделать перерыв перед финальными боями, — фыркнул Берто, поднимая шпагу. Ричард так его и не достал, конечно, но и его финты на этот раз не достигли цели.
— Хочешь отложить несколько козырей из колоды? — усмехнулся Арно и переступил с ноги на ногу, будто проверяя уже давно выученные наизусть особенности местности. — Разумно, но одно другому не мешает.
— Лично мне без разницы, — с несколько напускной беззаботностью хмыкнул Ричард. — Свин найдет способ меня срезать.
— Ты не можешь знать точно, Дикон, — пылко и громогласно возразил Иоганн, заработав тычок под ребра от брата.
— Ну да, все в руке Создателя, и прочее, и прочее. Давай без внеурочных проповедей, их и так многовато. Я дерусь… — Ричард сделал неопределенный знак рукой, подбирая слова.
— Просто потому что я дерусь, — фыркнув, закончил за него Арно.
— Почему бы и нет? — хохотнул Иоганн и тут же зажал себе рот рукой. И продолжил чуть тише: — Вы мне в любом случае не соперники. То есть, — спохватился он, — я хотел сказать…
— Мы поняли, — заверил его Берто. — Выпускные списки — ерунда, а за стенами Лаик это и в самом деле будет так.
— Так и будет! — воскликнул Ричард, чувствуя на себе пристальный взгляд Арно. Нет, он не забыл о своем предназначении, о борьбе, о будущем Талигойи, но в этот момент действительно верил, что после любой ссоры они всегда смогут вернуться на свою «Королевскую площадь» и снова подставить лицо весеннему солнцу.
— Ну да, — усмехнулся Арно. — Рыцарское братство, переживающее любую войну, рукопожатия и объятия посреди кровавого боя… Ты читаешь слишком много романов.
— А ты слишком много общаешься с дядюшкой-экстерриором, — отпарировал Берто. — Это вредно для здоровья.
— Жизнь непредсказуема, — прервал их Норберт с хитрой улыбкой. — В конце концов, вам всегда может понравиться одна и та же женщина.
Арно и Берто оба воззрились на него как на выходца, а потом фыркнули с одинаковыми презрением.
— Ну уж из-за женщины я точно не сниму со своей шпаги защитный колпачок, — провозгласил Арно и прижал руку к сердцу, словно давая клятву.
— Для такого теяния не быть тостойной причины! — с явным волнением, путаясь и в грамматике, и в произношении, воскликнул Иоганн.
— Что ж, романы ведь тоже писали люди, — усмехнулся Берто. — Кто знает, быть может у нас все-таки достанет сил остаться на Королевской площади.
— Так и будет, друзья! — повторил Ричард. И раскинул руки в стороны, словно от избытка чувств пытаясь обнять весь этот солнечный светлый мир. — Так и будет!
Автор: snou_white
Бета: нет
Размер: драббл, 370 слов
Пейринг/Персонажи: Ричард Окделл, Рокэ Алва
Категория: потенциальный слэш )
Жанр: стеб, точнее, бред ), AU
Рейтинг: G
Примечания/Предупреждения: кроссовер с "Магистром дьявольского культа". Читать с осторожностью, открывать кат на свой страх и риск )
читать дальше
Дик постоял у черной двери, помялся, вздохнул и переступил порог.
- А вот и вы, юноша, - фигура в синем у окна даже не пошевелилась, струящиеся по спине черные волосы не шелохнулись. Дик еще раз вздохнул про себя и сложил ладони перед собой, кланяясь.
- Садитесь завтракать.
Дик кое-как опустился у низкого столика и с ненавистью ткнул в холтийское зерно длинными деревянными палочками, пытаясь удержать их в руках, не разбросать еду и донести до рта хоть что-то. Если это можно было назвать едой...
Неизвестно, через какие земли путешествовал Алва, прежде чем вылез из Дыры, - что-то он упоминал про "цзянху", хотя Дик не был уверен, что правильно расслышал, - но все, знавшие его прежде, не могли опомниться от изумления.
Лионель Савиньяк потерял дар речи, когда Алва вместо гитары взялся за некий семиструнный инструмент, звучавший приятно, но ужасно непривычно; Эмиль - когда увидел, как эр Рокэ пьет "Черную кровь" из небольших фарфоровых пиал.
Кансилльерия стонала и жаловалась, разбирая приказы, написанные тушью на длинных свитках. Писать их приходилось Дику, да еще и кистью, а не пером, как приличные люди. А уж когда Рокэ влетел во дворец на мече Раканов...
В восторге от всего этого был один Марсель Валме, распространявший по Олларии стихи, в которых не было ни рифмы, ни понятного смысла.
- Вам не нравится завтрак, юноша?
- Я слышал, в Холте этим кормят лошадей.
- Это рис, юноша. Он очень полезен.
Дик промолчал, что терпеливый Робер Эпинэ, и тот сказал, что предпочел бы агарисскую морковку. Алва управлялся с палочками легко и непринужденно и опустошил половину своей тарелки, а Дик едва смог проглотить несколько зернышек.
- Терпите, юноша. Вы так громко призывали мой дух и клялись, что готовы на все, а теперь не рады? Или тоже хотите переоблачиться в ханьфу?
Дик поперхнулся. Если честно признаться, Алве шло даже это странное одеяние и новая прическа, но Дик даже представлять не хотел, как тут же запутается в длинных полах, если сам наденет такое.
- Если сделаете сегодня в приказе не больше трех ошибок в иероглифах, научу вас летать на мече Раканов. Или играть на гуцине... Кстати, юноша, в путешествиях я встретил любопытный обычай - фуцзянский брак. Как вы думаете, много ли выкупа запросит за вас ваша матушка?
- Эр Рокэ!!!
- Можете называть меня "гэгэ".
Пояснения:
1. Цзянху - "боевой мир", который населяют мастера единоборств, объединённые в различные секты, кланы и школы. Вымышленное пространство, в котором разворачивается действие китайского приключенческого фэнтези.
2. Ханьфу - один из видов традиционной китайской одежды.
3. Гуцинь - китайский семиструнный щипковый инструмент.
4. Фуцзяньский брак - брачный союз между мужчинами в провинции Фуцзянь в древнем Китае.
5. Гэгэ - "старший брат". При обращении девушки к парню имеет смысловой оттенок кокетства )).
Доступ к записи ограничен
Автор: tigrjonok
Персонажи: Ричард Окделл, Эгмонт Окделл, Наль Ларак, Эйвон Ларак, Рокэ Алва, Лионель Савиньяк
Жанр: general, drama
Размер: мини, 1029 слов
Рейтинг: PG
Дисклеймер: Герои принадлежат ВВК, а буквы алфавита — народу. Все не мое, и даже воздух какой-то спертый (с)
читать дальше
Весна в тот год обещала стать холодной. Весенний Излом прошел несколько дней назад, но все дольше задерживающееся на небосклоне солнце по-прежнему ласково касалось пушистых снежинок и не спешило освободить из зимнего плена звонкие ручьи.
Ледяные узоры на окнах весь день искрились разноцветными и будто бы праздничными огнями, и к вечеру Ричард был полностью захвачен странным чувством неопределенности. Отец обещал взять его с собой на прогулку в скалы, как только растает снег. Тайком от матушки, разумеется: герцогиня Окделл полагала это слишком опасным для молодого наследника (впрочем, «слишком опасным для молодого наследника» было почти любое место за пределами замка). Ричард с нетерпением ждал этой вылазки и, словно какой-нибудь язычник, готов был даже обратиться к солнцу с еретической молитвой, если бы это помогло приблизить наступление настоящей весны. С другой стороны, морозная иллюминация на окнах — живое свидетельство того, что до весны еще далеко, — будила в груди беспричинную радость. Вероятно, слишком детскую: во всяком случае, именно так объяснил себе это чувство Ричард, связав его с приближающимся днем рождения. В Надоре никогда не устраивали «огненных потех», сопровождавших, как говорили, королевские праздники, но Ричарду казалось, что это должно быть похоже на солнечно-снежные искры, что днем разбрасывала по двору пляска холодного зимнего света.
После ужина герцогиня Окделл сразу поднялась к себе, а все остальные собрались в Каминном зале. Отец позволил Ричарду остаться со взрослыми, хотя тому даже одиннадцать должно было исполниться только через несколько дней. Он сказал: по случаю приезда кузена, хотя Наль пробормотал себе под нос что-то, подозрительно смахивающее на «скорее, по случаю недомогания эреа Мирабеллы».
Впрочем, Эгмонт Окделл, вероятнее всего, скоро пожалел о своем решении: почти сразу они с Эйвоном Лараком углубились в серьезную беседу, каждую минуту становившуюся оживленнее, и, судя по тому, как они все больше понижали голоса, присутствие детей при этом разговоре было нежелательно. Однако Ричард ничего не замечал. Он водил пальцем по подлокотнику кресла, бессознательно повторяя рисунок изморози на окне своей комнаты — и мечтая: о скорой весне, и о том, что завтра он снова проснется от улыбки солнечного зайчика, которую поймает застывшая на стекле вода.
— Леворукий хранит своих избранников, — вдруг сказал Эйвон. Даже не в полный голос, но на фоне предыдущего шепота слова прозвучали так громко, что Наль, в отличие от Ричарда напряженно прислушивающийся к разговору, подпрыгнул на стуле.
— Но ведь Создатель сильнее Леворукого, — с вопросительной интонацией заметил Ричард и тут же густо покраснел, поняв, что, забывшись, вмешался во взрослый разговор — и наверняка сморозил глупость.
— Нам остается только верить в это, — ответил Эгмонт с мягкой улыбкой.
Наль глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и выпалил:
— В столице говорят, что кэналлийцы не верят не только в Создателя, но и в Леворукого. То есть, я хочу сказать… Ну, они верят во что-то свое, как мори… кхм, в смысле, как гоганские еретики, например.
— Реджинальд, не стоит повторять все услышанные глупости, тем более в присут… — Эйвон запнулся, покосился на Ричарда и закончил: — здесь.
— Однако, даже если это глупость, то вполне правдоподобная, — теперь Эгмонт ободряюще улыбнулся уже Налю. — Кэналлийцы не такие, как мы. Этих людей нельзя назвать нормальными. Да и их союзников, вероятнее всего, тоже.
— Чистый от нечистого не замарается, нечистый от чистого не обелиться. — Ричард не узнал высказывания, но по тону Эйвона понял, что это именно цитата.
— Хорошо, что нас не слышит отец Матео, но, боюсь, я не могу согласиться со святым Клементом, — возразил Эгмонт. — По крайней мере, в первой части утверждения.
— А почему они ненормальные? — не сдержал любопытства Ричард. — Я знаю, что они говорят на другом языке, но, наверное, они тоже собираются вместе на праздники, и гуляют по окрестным скалам, и играют зимой в снежки, и дарят детям подарки на день рождения, и… — Ричард резко замолчал, поняв, что снова начал вести себя как сущий ребенок. — Или нет?
— В Кэналлоа теплые зимы, — начал Наль, но Эгмонт перебил его тихим:
— Я бы не удивился.
— Вы шутите, эр Эгмонт?
Тот посмотрел на Наля совсем другим, тяжелым взглядом, и ответил:
— Хотелось бы. Но боюсь, что все-таки нет.
В особняке на улице Мимоз было так жарко, будто слуги вознамерились вернуть соберано Кэналлоа — раз уж тот не может отправиться туда сам. Мрачный Хуан ввел Лионеля в комнаты раненного Рокэ сам — и это лучшего чего бы то ни было свидетельствовало, насколько все плохо.
Рокэ, вопреки ожиданиям, не метался в горячке на кровати, а сидел в кресле — правда, укрытый пледом — и любовался на заоконную метель.
— Я впервые попал в Торку совсем мальчишкой, да еще и на Весенний Излом, — сообщил он не оборачиваясь вместо приветствия. — До того дня я никогда не видел снег. — Он говорил напевно и будто бы даже мечтательно — как бы смешно это ни звучало в отношении этого человека. — Солнечно-снежные искры представлялись мне праздничными огнями, а морозные картины на окнах, казалось, повергали в прах самого Диамни Коро. Правда, — в голосе мелькнула нотка зимнего холода, — я был все же не настолько мал, чтобы сообщить об этих наблюдениях соберано Алваро. Вероятно, к счастью.
Лионель кивнул, на мгновение забыв, что Рокэ его не видит.
— Наемные убийцы могут быть полезнее прознатчиков. — Рокэ без паузы перешел на деловой тон. — Меня не одобряют многие, но убивают все же далеко не каждый день.
— Юг, север или запад? — с облегчением подхватил Лионель. Хотя вопрос был риторическим — по крайней мере, сам он был уверен в ответе.
— Не хочу испытывать судьбу, она пару дней назад и так постаралась. Считай, что пари я не принял.
— Что ж, значит, родные мятежники обойдутся без соперников за титул мерзавцев года.
— Как тебе угодно, — отмахнулся Рокэ и тут же поморщился, словно от боли. Хотя Лионель уже знал, что дело совсем не в физическом дискомфорте: просто Рокэ находил его пророчества излишне угрюмыми, хотя и никогда не говорил этого вслух. И все же Лионель возразил всему невысказанному:
— Я думаю о людях не хуже, чем они того заслуживают. Впрочем, не уверен, что упомянутых господ можно назвать людьми.
— Разумеется, — Рокэ иронично приподнял брови. — Они не радуются встречам с друзьями, не гуляют среди цветущих деревьев, не играют с детьми и не оплакивают… — Он оборвал сам себя, и его лицо приняло почти виноватое выражение.
Но Лионель все равно упрямо стиснул зубы и процедил:
— Я бы не удивился.
Ночной холод уже пробрался в галереи замка, но неровный свет свечей все равно выхватывал из темноты оконные узоры — и зажигал их слабыми бликами, предвещая завтрашние рассветы и наступающую весну.
— А все же, — заговорщицки улыбнулся Наль Ричарду, — я уверен, даже Рокэ Алва радуется, глядя на искрящийся снег.
@темы: Фик, Джен, Драма, Мини, General, G - PG-13, Фест Р.О.
Название: Они одинаковые
Автор: Kesseana
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Жанр: романс
Категория: слэш
Рейтинг: PG-13
читать дальше– Вот уж повезло, так повезло… – Старик-ювелир поднялся, пошарил кочергой в камине, разворошив угли, и вернулся к столу, на котором стоял отвар, приготовленный симпатичной соседкой Мадлен. – Раньше-то господин Первый маршал ни разу ко мне не обращался, ну это-то понятно, у него своих кэналлийских ювелиров в достатке, они же лучшими мастерами почитаются. А позавчера среди ночи заколотили в дверь, я испугался аж, думал, пожар или потоп какой… Ан нет, стоит за дверью домоправитель его, рожа разбойничья, но вежливый, так и так, говорит, срочная работа для соберано. И эскиз мне в руки сует.
– А что на том эскизе нарисовано было, дядюшка? – заинтересованно спросила Мадлен.
– Прости, милая, но сказать не могу. Мне не только за работу и срочность задаток дали, но и за то, чтоб язык за зубами держал. Но ты лучше послушай, что дальше-то было, – старик улыбнулся и плеснул себе в чашку еще отвара. – Я, конечно, ложиться уже не стал, сразу за заказ этот принялся. А с утра снова в дверь стучат, и кто бы ты думала за порогом? Оруженосец первомаршальский пришел. Стоит, пытается важным казаться, но уши красные выдают, что волнуется почему-то мальчонка. Сказал, мол, хочет несколько примеров изделий моих посмотреть. Пока я к бюро ходил, да по ящикам разным шарил, он по кабинету нервно расхаживал, да и увидел на столе, где я работал до того, эскиз от Первого маршала. Вцепился в него и закричал, что вот оно, именно такое ему и надобно. Уж как я его ни уговаривал, не отступился он. Сказал, что заказ тайный и все равно его никто не увидит, да покраснел при этом пуще прежнего. Пришлось пообещать, что и ему такой же сделаю, с небольшим изменением, конечно.
– И что теперь получается, у Первого маршала и его оруженосца почти одинаковые украшения будут?
– Получается, что так, Мадлен, – хитро усмехнулся старик.
***
В маленькой церкви было светло и тихо. Только они двое и братья Савиньяки, вызвавшиеся быть свидетелями странной церемонии. Священника, конечно же, не было. Какой же священник возьмется благословить такой брак?
– Побери меня Леворукий, если я мог представить, что вляпаюсь в такую историю. Ладно, как говорится, в горе и радости, – Алва тряхнул головой. – Дай руку, Ричард.
Дик поспешно закатал рукав и протянул руку. Алва защелкнул на ней серебряный браслет.
– Эр Рокэ! – Дик захлопал глазами и покраснел. – А как… А почему… Они одинаковые!
– Кто одинаковый?
– Вот! – торопливо сказал Дик. Он вдруг испугался, что Рокэ в последний момент передумает, полез в карман, а браслет, как на грех, зацепился. Ричард дернул и, кажется, надорвал подкладку. Пусть! Это не важно, вернее, сейчас важно совсем не это…
– Действительно, одинаковые, – поднял левую бровь Алва. – Только имена отличаются. Какой же пройдоха этот ювелир!
– Это судьба, Росио, – рассмеялся Эмиль Савиньяк.
– Я люблю вас, – просто сказал Дик. – Эр Рокэ, я все сделаю… Я хочу, чтобы мы были вместе. Чтобы мы были счастливы…
– Надевай, – Алва подставил обнаженную по локоть руку. Оказывается, он уже успел аккуратно завернуть рукав. – Не стоит говорить так много лишних слов.
– Эр Рокэ… – снова начал Дик и замолчал.
И застегнул на запястье Рокэ Алвы обручальный браслет.
Автор: snou_white
Бета: Намари
Персонажи: Ричард Окделл, Рокэ Алва, ОМП
Жанр: general, драма, юст - на усмотрение читателя
Размер: миди, около 6660 слов
Рейтинг: G
Примечание: продолжение к фанфику "Шаддийная кантата"
Постканон, возможен ООС
читать дальше
— Каррьяра!
Ричард не успел пересечь двор Алвасетского замка, как вдруг один из встречающих ткнул в него пальцем и яростно выкрикнул что-то, поминая соберано. Рука метнулась к эфесу, хотя шпаги там, конечно, давно не было. Кэналлиец казался смутно знакомым, хотя все они для Ричарда были на одно лицо.
— Филиппо! — а этот голос определенно был знаком, хотя Ричард надеялся никогда больше его не слышать. Хуан оборвал первого и спустился по лестнице, пристально глядя на Ричарда.
— Добро пожаловать, дор... Матиас. Соберано предупредил, что вы приедете. Простите Филиппо, что спутал вас с другим человеком, для нас все северяне на одно лицо.
Хуан не был кэналлийцем, но темные глаза буравили Ричарда так же неприязненно.
— Герцог?...
— В отъезде. Велел вас встретить и все достать, что для дела потребуете.
Встреча, которой он втайне боялся, откладывалась. Ричард готовился к дуэли, хотя бы на словах, и вместе с облегчением почувствовал даже некоторое разочарование.
— Анита вас проводит и ужин подаст, — Хуан, как ни в чем не бывало, кивнул девушке в белой косынке. — Отдохнете с дороги, а завтра место посмотрите.
Девушка говорила на талиг с чудовищным акцентом, но понимала хорошо. Ричард объяснил, что ужинать не хочет, отказался от помощи при раздевании и умывании и, оставшись наконец один, выглянул из окна.
Алвасете лепился к скале, как ласточкино гнездо. Со стороны дороги казалось, что он буквально врастает в нее — или вырастает, складываясь из прихотливых выступов камня.
Из окна хорошо было видно дорогу по узкому каменному мосту над обрывом. Сейчас она была темна — замок был обращен к восходу — и пуста.
Уехал ли Алва нарочно, чтобы не встречаться, пока не будет готова работа? И куда: в Талиг, на Марикьяру, куда-нибудь неподалеку.
В дверь постучали, и Ричард насторожился, но это всего лишь принесли шадди: видимо, на него понятие "ужин" не распространялось. Он хотел спросить, где герцог, но этот слуга талиг не понимал совсем.
Море под обрывом вздыхало — и похоже, и непохоже на Эпинэ, запах соли и водорослей примешивался к запаху шадди. Ричард с неохотой признал, что сварен он был не хуже, чем у Фрэнки, и при всей черноте не слишком горек. Голова прояснилась, и одновременно накатила усталость. Он лег и только теперь разглядел свою комнату: простую, если сравнивать с особняком в Олларии, и роскошную, если вспомнить домик, где он прожил последние несколько лет. Ричард глубоко вдохнул и выдохнул, слушая убаюкивающий шум волн, прыснул, вспомнив, что жилистый Хуан раздобрел, над широким поясом нависла складка — и незаметно для себя погрузился в сон.
Алвасете состояла из "главного" замка и башни, вырубленной в скале еще выше. Хуан повел Ричарда с утра именно туда, высоко по лестнице между каменных уступов. Башню опоясывала узкая открытая галерея. Здесь никто не жил, а несколько внутренних помещений могли быть как пристанищем для дозорных, так и последним убежищем защитников: взять это укрепление можно было только измором — или порохом, если не бояться разрушения всего замка.
— Смотрите, — Хуан указал на бухту. — Это самая высокая точка, отсюда можно увидеть сердце Кэналлоа.
Берег здесь вдавался вглубь, образуя широкую бухту. Один край ее ограничивал заходящий далеко в море утес, второй был пологим, пестреющим цветущими садами. Море сияло лазурью и зеленью под солнцем, ветер врывался в грудь.
— Соберано хочет, чтобы этот вид был у него в кабинете.
Ричард вздрогнул, вернувшись в реальность. Картина перед ним была бы прекрасна, если бы не Хуан, даже в молчании которого чувствовался подвох.
— Когда он возвращается?
— Об этом знает только соберано. Идемте вниз, я покажу кабинет, — по смуглому от загара лицу ничего нельзя было прочесть. Хуан держался так, словно и не он когда-то запихнул Ричарда в карету.
Ричард выбросил из головы лишние тревоги, полностью отдавшись делу. Он никогда не жалел времени на огранку самоцвета, но выплетать узор оправы ему нередко казалось утомительным. Сейчас можно было заниматься одними только камнями, и какими камнями! По списку, составленному для Хуана, доставили в два раза больше: на выбор-де. Прихоть или насмешка Алвы — кабинет располагался локтей на четыреста ниже, и вид из него был не менее прекрасен — но Ричард был счастлив больше, чем когда-либо. Никто не вмешивался в его работу, не торопил, даже когда он целый день просидел на утесе, раздумывая, чем передать изменчивый цвет моря.
За этот день Ричард поплатился солнечными ожогами. Служанки охали и стрекотали по-своему над молодым дором, прикладывая смоченные в каком-то отваре тряпки, нос потом шелушился, но Ричард не обращал внимания, только чесал рассеянно пыльной рукой, когда замешивал раствор, скрепляющий камни.
Если бы он оказался здесь осенью, гранатовые рощи можно было бы так и изобразить — гранатами. Но сейчас они были в цвету, и Ричард долго выбирал между турмалином и шпинелью. Розовый топаз тоже был бы хорош, но солнечные лучи непоправимо портили его цвет, превращая весеннюю сказку в унылую осень.
Порой изобилие камней из удачи превращалось в проблему. Раньше он редко сочетал в одном изделии больше двух-трех и не догадывался, как могут "спорить" те же турмалины с гранатами.
Кристаллы играли огнями на рассвете, когда солнце заполняло весь кабинет, бросали цветные блики на мрамор стола. Ричард сам себе завидовал, в который раз поражаясь богатству недр этой земли, и боялся думать, сколько такая работа стоила бы в Урготе или Талиге. Жемчуг он почти не использовал, но жемчуга здесь тоже было много, в том числе розового и редчайшего черного.
Ричард уже "видел", как будут переливаться волны из голубых топазов и кварцев, переходя в халцедоновое небо, бледное, словно перед рассветом или в полдень, когда все выгорает от жары. На взгляд Ричарда, здесь и в разгар весны было жарко, а про лето и думать было страшно.
"Сердце Кэналлоа", сказал Хуан. Ричард успел увидеть только малую часть полуострова и окрестности замка, и Кэналлоа казалась ему чужой, опасной — и завораживающей.
По вечерам в утесах часто пели, Ричард не знал, кто это — прохожие или обитатели замка — но постепенно привык работать допоздна под пение, то веселое, то монотонное, и не хмуриться, когда напев казался знакомым.
Кэналлоа пугала и очаровывала: жаром солнца, темными штормовыми волнами, огромными, как венки, созвездиями на ночном небе, и конечно, переливами своих камней. Ричард втайне мечтал увидеть, как работают местные ювелиры, но обратиться с этим к Хуану не решался, да и не был уверен, что чужака допустят к секретам мастерства. Он был вполне доволен, разглядывая вазы старинной резьбы в галереях, каменные подсвечники и, конечно, мозаики.
В абвениатские времена мозаики выкладывали прямо по стене или полу из разных по размеру и достоинству камней. В поздней Гальтаре популярны были мозаичные картины из плиток и кубиков одного размера, чаще из смальты, чем из камня, собирались они на основу из холстины и рыбий клей. Готовая мозаика поражала тонкостью работы, но Ричарду казалось, что жизни в них меньше.
В Алвасете, видимо, любили мозаики на абвениатский лад.
Уже готов был угол с тем самым мысом, загибающимся подковой, и кусочек неба над ним. Ричард почти забыл и недавнюю тоску по Талигу, и страх перед встречей с Алвой — почти, но не совсем.
Он не раз поднимался на башню в одиночку, подмечая малейшие детали пейзажа, но в пустые помещения больше не заходил, не желая встречаться взглядом с очередным мозаичным портретом. Изображение было выщерблено больше чем наполовину, от пестрого морисского одеяния уцелел только кусок, но лицо было нетронуто.
Смальта в глазах была такого глубокого синего цвета, что поначалу он принял ее за сапфиры. Сейчас такого тона стекла не умел добиваться никто, и тем более поразительно было, что оно не выцвело за столетия.
Этот неведомый Ричарду Алва больше походил на давнего ночного гостя, чем на Рокэ. Древний мастер знал, как сделать так, чтобы портрет глядел на зрителя — с какой стороны ни посмотри, ощущение наблюдения не пропадало.
Втайне Ричард начал надеяться завершить работу до возвращения Алвы, но в очередной раз все вышло не так, как он предполагал.
Ричард отправлялся в кабинет в рубашке — к обеду утренняя жара превращалась в пекло — засучивал рукава и надевал рабочий фартук. В увлечении он переставал замечать ржание коней, которых выводили на проездку, громкие разговоры слуг — здесь все говорили громко и быстро. Поэтому Алва застал его врасплох, в пылу работы.
— Вижу, вы вполне освоились, — Алва, как ни в чем ни бывало, бесцеремонно отстранил его от стены, а сам подошел ближе, разглядывая готовую часть. — Спальня, стол — вас приняли как следует?
— Да, монсеньор.
— Отлично, — Алва кивнул, и непонятно было, относится это к работе или к ответу Дика.
Он вышел, а Ричард присел прямо на край стола с маленькими тисками, наколотыми тессерами, миской с рыбьим клеем и прочими нужными вещами. Он растерянно поглядел на кусок мориона, который так и держал в руках, пытаясь вспомнить, что хотел с ним сделать.
Добавить к картине в этот день ему удалось немного.
Ричард предпочел бы оставаться голодным на ночь, чем ужинать со слугами. К счастью, если он запаздывал с работой, поднос ему доставляли в спальню, но сегодня лакей передал, что соберано желает видеть его за столом.
Вышло и лучше, и хуже, чем он ожидал — за ужином было еще несколько местных дворян. Втайне Ричард удивился, что Алва не привез с собой хоть кого-нибудь из Талига.
Сложность была в том, что все, кроме самого Ворона, безбожно коверкали талиг, а говорить на кэналлийском, видимо, из уважения к гостю соберано, не желали.
Будто мало было местных расфуфыренных рэев — настроение Ричарду портил торчащий у дверей Хуан.
— Вы ездили в гранатовую рощу? — Алва привлек внимание к Дику неожиданным вопросом.
— Нет.
— Напрасно. Расстояние и лучи, отраженные морем, искажают вид и цвет. Поезжайте завтра же.
Выдавить из себя лакейское "как будет угодно монсеньору" он не смог бы ни за что на свете, и просто склонил голову, надеясь, что это будет выглядеть достаточно почтительно.
После обеда, когда подали шадди, Ричард собирался незаметно ускользнуть к себе, но случайно встретившись глазами с Хуаном, передумал. Быстрого обмена фразами он не понял, но следом внесли гитару.
Алва не мог знать об этом, но кантина была одной из тех, что звучали в "Шаддийной кантате". Ричард машинально отхлебнул свой шадди и забыл сделать глоток ледяной воды — так пили здесь. Мэтью и Фрэнки... Как бы хотелось оказаться сейчас с ними, а не в этой прекрасной и чужой земле.
— Дор Матиас...
Ричард меньше всего хотел знать, что за Матиаса ищут в его комнате, и зачем будить его самого.
— Дор Матиас, соберано уже в конюшне.
— Что?
— Он сказал, вы с ним сегодня едете в гранатовую рощу.
Ричард оторвал голову от подушки. Солнце едва встало.
Гитара вчера звучала еще долго после того, как он сбежал к себе. Возвращаться к работе Ричард опасался, вдруг Алве понадобится кабинет. Стоило выяснить этот вопрос немедля.
— Монсеньор, мозаика будет готова еще нескоро, если вам понадобится кабинет...
— Если он мне понадобится, я вам скажу. Смотрите справа, видите, белое строение?
— Да.
— Оно обязательно должно быть на картине.
Ричард давно посетил бы рощу, если бы решился попросить коня — для пешей прогулки было далековато. Даже присутствие Алвы не могло испортить впечатления от красоты гранатовых деревьев в полном цвету.
— А это строение — что там? Беседка?
— Не только. Сейчас увидите.
Беседка стояла впереди, а за ней еще было нечто вроде полуразрушенного храма. Алва спешился у стен.
— Вам стоит это увидеть. Идите, все, что могло обвалиться, здесь уже обвалилось.
Ричард не боялся руин, но не нашел, что ответить, и шагнул между колонн, когда-то подпиравших навес над крыльцом.
Мрамор оставшихся стен тут и там пожелтел, но роспись кое-где все еще уцелела. Ричард никогда не видел, чтобы так украшали камень: по штукатурке писали фресками, по мрамору резали — но по стенам неслись легконогие существа, неведомо как противостоящие дождям и времени. В нижнем ярусе росписи громоздились гранаты, цветы, лозы.
— Что здесь было?
— Абвениатский храм. В Надоре их не сохранилось?
— Нет, — Алва говорил так, будто Надор все еще стоял, Ричард нахмурился, но тут они вышли сквозь остатки крытой галереи к центру.
Должно быть, здесь было святилище. В центре круглой комнаты возвышалась большая мраморная чаша. Весь пол на расстоянии не меньше десяти локтей от нее был покрыт мозаикой.
Ричард успел увидеть в Кэналлоа много удивительных местных работ, но эта отличалась и от них. По кругу неслись созвездия. Совершенно случайно Ричард вышел именно туда, где выставлял клыки Вепрь. За ним неслась Гончая, дальше сверкал обод Рога.
Он присел и коснулся рукой удивительной картины. Древние мастера не знали правил, запрещавших сочетать в одной работе камни и смальту; пренебрегли они и пропорциями, но оттого вепрь казался еще более живым, готовым вот-вот броситься. Цвета были чистыми и яркими, почти без оттенков и полутонов.
Ричард обошел весь Кайедонов круг. В нескольких местах он заметил щербинки, но для такой древней работы их было на удивление мало. Мозаика была гладка и тепла от солнца. Пол зала наклонялся к центру, и чаша стояла, как в зеркале, в озерце дождевой воды. Оно слегка искажало рисунок. Ричард наконец вспомнил о присутствии Алвы и оглянулся, но тот исчез так беззвучно, словно был духом развалин.
Поколебавшись еще пару мгновений, он быстро разулся и ступил в теплую воду с легким страхом: почему-то вспомнился фонтан в Доре.
От его ног разбежались мелкие волны, рябь поколебала изображение и успокоилась. Он осторожно и медленно обходил круг. Животные были выполнены с удивительным мастерством, но человеческие фигуры, он был уверен, провожали его взглядом, он даже видел, как шевелятся губы — или снова набегала рябь — будто что-то хотели сказать. Он наклонился, тронул рукой мозаичную руку, она была теплой, страх исчез...
— С вам все в порядке? — голос Алвы разрушил наваждение. Смутившись, что его застали босым, Ричард быстро выбрался туда, где пол был простым черепичным.
На обратной дороге Ричард не смотрел ни на шелестящий прилив, ни на поднимающийся впереди замок. Он ясно сознавал, как далеко будет его мозаике до этой бессмертной красоты. С чего он вообще взял, что способен на такую работу? Умение огранить и оправить камень или даже изготовить из него изящную безделушку — малая, малая часть того, что надо знать. Кроме того, надо обладать такой же душой и талантом, как те древние мастера...
Признать себя неспособным перед Алвой претило до глубины души, но лучше вынести его презрение и насмешки теперь. Даже если он заметит, что Ричард так ничему и не научился, — лучше услышать это сейчас, а не перед завершенной работой.
— Монсеньор, я вряд ли смогу выполнить ваш заказ так же хорошо.
— Конечно, не сможете, — Алва не обернулся, когда он поравнялся. — Еще никто ни в Золотых Землях не смог повторить то, что делали при Абвениях.
— Но меч Раканов был хуже наших!
— Меч сделали немного позже. Примерно на десять Кругов.
— Монсеньор, но если вам не понравится мозаика?
— Если мне не понравится, я прикажу все сколоть и закажу изображение кому-нибудь из местных мастеров. Свою оплату вы получите в любом случае.
Как всегда, ответить на оскорбительное замечание было нечем, а не ответить — нельзя. Жаль, что он не Мэтью, тот нашел бы острое словцо.
— И какова будет оплата? — точно, именно так бывший контрабандист и спросил бы.
Алва обернулся, смерил его взглядом и усмехнулся.
— Вы возьмете из замка все, что пожелаете и сможете унести.
На следующее утро Ричард долго стоял перед мозаикой, разглядывая мыс и небо над ним: все казалось грубым, блеклым, несовершенным. Какой смысл браться за работу, зная, что ее уничтожат?
Если заказчику не понравится украшение, его просто не заберут но не отправят в переплавку. Ричард даже не сможет выкупить свою мозаику и забрать с собой — даже если бы у него было столько золота, кусок стены не вырежешь.
Он перебрал приготовленные для моря камни: голубые топазы и кварц — для просвеченных солнцем волн, морисская бирюза и аквамарин — для глубин, жемчуг — для «барашков». Вчера оттенок камня был немного иным, должно быть, скоро сменится погода — Ричард выглянул в окно, но пока на небе не было ни облачка. Он взглянул вправо, на розовое облако гранатовой рощи с белой капелькой-беседкой, вздохнул и отвернулся. Приложил к стене камешек, повернул, ловя гранями солнечный свет, взял другой...
Не зря сьентифики считали голубой аквамарин талисманом смелости. Ричард сам не заметил, как полностью углубился в подбор подходящих «соседей», осторожно и точно заполняя подготовленный кусок стены узором.
Древние не всегда соблюдали правила, и это не портило их работу, наоборот, делало живее. А что, если поступить так же? Собрать контур без клея, на столе, и посмотреть, как выйдет? Взять для замка камни светлее, чтобы он не «перевешивал» своей громадой нежные тона розового и голубого в другой половине?
Ричард спохватился только, когда в сумерках стало трудно отличать оттенки, с удивлением обнаружил на столике у двери давно остывший обед. Можно было спуститься вниз или позвонить в колокольчик, но он умирал от голода и был вполне доволен холодным мясом, апельсинами, сыром и вином.
Темнело быстро. Когда Ричард доел, он уже не смог бы без свечи отличить сапфир от рубина. Внизу глухо шумело море, луны не было: прогноз аквамаринов сбывался, шел шторм.
Сперва он решил, что ему показалось. Плеск волн мешал слушать. Не в силах бороться с любопытством, он тихо вышел из кабинета и прокрался в галерею, осторожно нащупывая дорогу в темноте...
Наверху, на башне, негромко звучала гитара.
Конечно, не только Алва здесь владел морисским инструментом, в первые дни Ричард вздрагивал, заслышав, как во дворе замка конюх ублажал кантинами поденщиц. Но так играть мог только один человек.
Он превзошел себя в осторожности, пока крался по открытой узкой скальной лесенке, так же тихо и ловко, как когда-то в Сагранне.
Алва сидел на подоконнике башенного окна, свесив ноги наружу, в обнимку с гитарой. Сорвавшись вниз с такой высоты, даже если не считать скалистого берега, выжил бы только настоящий ворон, а отнюдь не человек. Достаточно пары шагов, одного движения, и....
Безумно давно, в Сагранне, на берегу Барсова Ока он, Ричард Окделл, уже представлял себе такое. Упади Алва тогда — на берегу Биры до сих пор жили бы люди, и жил бы Адгемар, и никто бы не отпустил Робера Эпинэ, а он сам, наверное, погиб бы в Октавианскую ночь. Все пошло бы не так, но Ричард не мог поднять руку на своего эра. Не так.
Он застыл на месте, боясь испугать резким звуком: тогда не понадобится и толчка. После кантины, которую Ричард про себя так и называл «Шаддийной», была еще более знакомая «Расскажи мне о море, моряк». Здесь она звучала еще более странно, чем среди камней. Потом Рокэ начал подбирать что-то незнакомое и почти сразу прижал струны ладонью.
— Не стойте на пороге — загораживаете луну.
Луны не было, только кое-где в тучах сияли одинокие звезды.
— Хуан показывал вам библиотеку?
— Нет, монсеньор.
— Я скажу ему завтра утром. Там есть несколько иллюстрированных описаний храмов вроде того, чьи развалины вас так пленили, правда, на гальтарском.
— Я читаю по-гальтарски, — в темноте он не мог видеть, усмехнулся ли Алва.
— Тем лучше.
Алва, должно быть, не только знал кошачье слово, но и обладал кошачьим зрением — он спрыгнул с окна и подошел, остановившись, судя по шагам, в паре локтей.
— Ричард, что вы намерены делать, когда закончите работу?
— Вернусь в Ардору, — он удивился про себя. — Меня там ждут.
— Ах да, ваши... вассалы. Или какая-нибудь дочка булочника?
— Эр Рокэ!
— Вы можете остаться в Кэналлоа, если пожелаете. Здесь ценят хороших ювелиров.
— Вы шутите?
— Вы выбрали крайне неудачный род занятий для того, чтобы хранить инкогнито, или вам стоило довольствоваться деревенскими ярмарками. Скорее поздно, чем рано, но кто-нибудь догадается, что настоящий Матиас Урготский не способен отличить необработанный алмаз от булыжника. Кэналлоа — последнее место, где будут искать Ричарда Окделла.
— Мне не нужно милосердие, — Ричард вспыхнул, забыв про все смирение, приобретенное с таким трудом за все эти годы.
— Вы что-то путаете, юноша. В милосердии меня еще никто не упрекал, — он мог поручиться, что глаза Алвы сверкали. — Вы слишком внезапно появляетесь там, где вас быть не должно. Желаете — возвращайтесь в Ургот. В Талиге слишком много хлопот и без вас, вряд ли кто-нибудь постарается, чтобы в вашем шадди оказался яд.
Пока он собирался с мыслями Алва легко, словно в ясный день, сбежал вниз по лестнице. Ричард спускался намного медленнее.
— Соберано велел показать вам библиотеку, — хмурый по обыкновению Хуан ждал Ричарда в кабинете.
В другом случае он предпочел бы потратить драгоценный утренний свет на работу, но любопытство было слишком сильно.
— Откуда это здесь?! — проходя через парадный зал, он встал столбом. Если глаза его не обманывали, на стене над черно-синим креслом висел очень старый, широкий и короткий меч.
— Соберано привез, — Хуан поторопил, а Ричард жаждал рассмотреть поближе, прикоснуться и удостовериться, что это меч Раканов. Даже библиотека потеряла часть ценности в его глазах, но с Хуана станется потащить за плечо, если он застрянет здесь.
— Вот.
Это была не просто библиотека, а огромное помещение, перегороженное шкафами, колоннами, балконами, к которым вели лестницы — настоящий книжный лабиринт. Искать здесь определенную книгу можно было целую жизнь. Хуану приказано показать библиотеку — он показал, а теперь будет насмешливо смотреть, как герцог Окделл бродит между шкафами?!
— А где гальтарские книги? — все же спросил он.
— Наверху, — Алва остановился на верхней ступеньке одной из лесенок. — Поднимайтесь, юноша.
— Могу я взять книги в комнату, монсеньор? Пока светло, я лучше займусь работой. Свечи меняют цвет камней, — зачем-то добавил он.
— Можете.
Ричард надеялся, что Алва останется, но тот вышел вместе с ним. В большом зале он слегка замедлил шаг. Алва усмехнулся и остановился.
— Старая железка стала старше еще на несколько лет, только и всего.
— Дело не в этом, — Ричард упрямо нахмурился. — Монсеньор, кому вы заказывали привести его в порядок в Олларии?
— Почему вас это интересует?
— Среди камней, которые доставили для мозаики, есть несколько самоцветов лучше. Я мог бы их заменить.
— Можете развлекаться, как угодно.
Насмешка не тронула. Ричард бережно снял меч со стены. Вряд ли кто-то в замке решился бы обокрасть гостя соберано, но, уходя, он прикрыл меч полотном.
Ричард по уши погрузился в работу, как было до приезда Алвы. День он отдавал камням, вечер, точнее, ночь, когда не обойтись было без свечей — книгам. Работа была тяжелой, тяжелее, чем все, что приходилось делать раньше, тем более, что дни становились все жарче. После обеда весь замок от мала до велика укладывался отдыхать. Ричард поначалу пытался противостоять местному обычаю, но зубило выскальзывало из мокрых от пота пальцев, надоедливая пыль так и лезла в нос, прилипая к влажному лицу. Напоминая себе Жанно-мокрого, он сдавался и шел умываться и отдыхать. Обиднее всего было, что Рокэ жары будто не замечал, одевался в неизменное черное и лишь завязывал рубаху под грудью, как в Варасте.
Шло лето, местные отмечали какие-то свои праздники, то венсии, то альегры, то еще что-то. Ричард смотрел сверху на заполненный хохочущими танцорами двор, но спускаться не решался: внизу оглушала круговерть цветастых юбок, бус, кушаков, сверкающих улыбок. Местные праздники не оставляли различий между господами и слугами так же, как в Алате, последняя кухарка висла на шее у Хуана, а то и у Алвы. Когда темнело, веселье продолжалось, вспыхивали факелы, и в их свете Ричард следил за гибкой фигурой герцога, по-кошачьи огибающего толпу
К обеду в столовую, слава Создателю, не требовали, разговоров тоже больше не удостаивали, и Ричард благополучно пропустил бы приготовления к приему гостей, если бы Алва не сообщил об этом сам.
— На Летний Излом соберется половина Кэналлоа.
— Я должен уехать на время?
— Не стоит. Половина из них не бывала в Талиге, и никто не встречался с Окделлами.
— А Салина?
— Диего занят, вместо него приедет Хулио Салина. Можете спокойно продолжать.
Перед выходом Алва окинул взглядом готовую часть работы — уже три четверти — и у Дика екнуло сердце, но тот не сказал ничего.
В этот вечер, удостоверившись, что герцог занят, он поднялся на башню, приготовив отговорку про вид на закате, но вместо того, чтобы выглянуть в проем, свернул в комнату с мозаичным портретом и долго смотрел в синие, удивительно живые глаза.
Под ногами послышался шорох, Ричард обернулся в страхе — если его кто-нибудь застанет, особенно Рокэ, лучше сразу броситься в море, — но это всего лишь ласточка выпорхнула из песчаной норки и унеслась вверх.
В первый вечер он повертелся среди гостей, одинаково удивляясь свободе обращения, принятой между мужчинами, и количеством драгоценностей на женщинах, особенно тех, что были одеты по-морисски. Впрочем, ни одного безвкусного или неподходящего украшения он не заметил, а некоторые вечером даже зарисовал, чтобы потом, дома, попытаться повторить.
Дома... Ургот был его домом только потому, что там жили Мэтью и Фрэнки. Ричард не питал любви к этой стране, как, впрочем, и к Фельпу, Йерне, Кагете или Гаунау.
Кэналлоа тоже была чужой, но если Рокэ предлагал серьезно... Ричард примерил на себя возможность остаться здесь навсегда. Фрэнки не раз говорил, что на старости лет неплохо бы погреть кости на солнышке. И шадди здесь хорош и дешев, а Мэтью любит приключения, он легко найдет общий язык с местными. Может быть, даже будет ходить в море, пряча фонарь под плащом, и ловить контрабандистов — Ричард хихикнул. Поселиться в каком-нибудь небольшом, выбеленном солнцем городке, покупать вино у смешливых черноволосых девушек, работать с лучшими в мире камнями...
Он нахмурился. Оставшись здесь, он вынужден будет вступить в местную гильдию, если таковая имеется в Кэналлоа; платить налог гильдии и соберано, то есть Алве; преподносить ему подарки по случаю семейных торжеств — последнее почему-то особенно раздосадовало.
Ровное обращение, установившееся между ними, ясно давало понять, что Рокэ согласен видеть в нем только ювелира, мастера, которому платят за то, в чем он хорош.
Стоя перед портретом, куда он тайком повадился наведываться, Ричард думал, что предпочел бы прежний тон.
— … Сам доложу соберано о себе!
Он едва успел узнать голос, как его обладатель распахнул двери в кабинет.
— Ри... Ричард?!
Алва все-таки ошибся — или не знал, что Хулио Салина явится не один, а с племянником. Альберто Салина, повзрослевший, но все такой же, смотрел на него, как на выходца.
— Пусть четыре ветра...
— Тише, — разрываясь между страхом, радостью и смехом, он захлопнул двери. — Я жив, но это не... Берто, тише, пойдем, я тебе все объясню.
Проговорили они до позднего вечера. Один раз Берто хватились, но он рявкнул в коридор что-то по-кэналлийски, и больше их не беспокоили. Свой отъезд из Олларии Ричард в рассказе обошел, но о событиях в Надоре и после рассказал честно, даже о встрече с Алвой на борту.
— Квальдэто цера, — Берто хмурился, а может быть, это были вечерние тени, уже сгустившиеся в углах комнаты. — Дик, если бы я встретил тебя во время Излома, скажу честно, вызвал бы на дуэль.
— А теперь?
— Не смею опережать соберано.
— Он выстрелил в воздух, я же говорил, — тихо сказал Ричард.
— Это если рассуждать по-талигойски. Ты же знаешь, раньше у поединков были другие правила.
Ричард знал, что раньше, до изобретения пистолетов, дуэль должна была окончиться хотя бы царапиной. Удар в воздух был немыслим. Когда пошло в ход огнестрельное оружие, выстрел в сторону приравняли к промаху, но блюстители старых обычаев считали такое недействительным. В Кэналлоа и на Марикьяре, кажется, это правило соблюдалось до сих пор.
— Я не знаю, чего хочет от тебя соберано. Раньше, до Излома, он бы так не поступил, или я его не знал.
— Я тоже, — от долгого разговора пересохло горло. Вода в кувшине закончилась, но в настенном шкафчике оказалась бутылка вина. Она стояла здесь с самого его приезда, но Ричарду еще никогда так не хотелось выпить, как сейчас.
Берто отвел бокал, когда он хотел чокнуться с ним.
— Я не стану пить с тобой, Ричард.
Он посмотрел на свой бокал и будто впервые за долгое время увидел свои пальцы. Руки дворянина не обязательно могли быть белыми, над неженками вроде Валме посмеивались, но его руки не могли принадлежать ни фехтовальщику, ни всаднику — только мастеровому. Ричарда обжег мучительный стыд.
— Это не из-за заказа соберано, — Берто тоже смотрел в сторону и говорил глухо. — Здесь не Талиг, здесь чтят ювелиров и оружейников. Но у нас не прощают предательство. Никогда. Я рад, что ты жив, но я тебе не завидую.
— Тогда выпьем за прошлое, — Ричард с великим усилием справился с собой. — И за Старую галерею.
Бокалы они опустошили молча, как на похоронах.
Ричард сидел на окне на верхней площадке башни и смотрел в черноту. Тонкий еще серп молодого месяца давал мало света, только для того, чтобы ночь не была совсем уж непроглядной.
Череда праздников наконец закончилась, гости разъехались. Ричард избегал людей, как мог, и с Берто они больше не виделись.
После их разговора все валилось из рук, работа шла медленно, через силу, редчайшие иллюстрации в пергаментных свитках казались блеклыми. Не один вечер он провел в своей комнате в одиночестве, бесконечно вспоминая то Лаик, то Ракану, то ночь в Надоре, оборванную выстрелом Карваля.
Он ведь так и не видел провал — была ночь, а потом он валялся в беспамятстве, — и теперь впервые за все годы мучительно хотелось вернуться туда, увидеть то, что осталось от его земли. Служит ли кто-то заупокойные мессы по матушке? Айрис не любила долгие службы, но матушка была бы недовольна забвением ее памяти. Дейдри и Эдит, наверное, все равно, они часто простужались в холодной церкви.
Ричард не мог молиться за них, слова падали, как камни, не принося ни утешения, ни облегчения. Остались ли у Фрэнки знакомые, которые могут тайно переправить человека в Надор?
«Мертвым... кхм, спать, живым — жить, — наверняка скажет Мэтью. — Зачем зря сердце надрывать? А вдруг узнает кто, что герцог Окделл живой?»
Герцог... Повелитель развалин и дряхлых елок! Пусть основная часть Надора, считая земли вассалов, цела и невредима — главного для Ричарда там больше нет.
Повелительство было его главным утешением во всех жизненных невзгодах целых двадцать лет. Потом он еще несколько лет пытался забыть о нем, и получилось так хорошо, что даже Алва, кажется, согласился с этим.
Портрет в темноте, когда он поднимался, было не разглядеть, но Ричард знал, где он. Он не слишком удивился бы сейчас явлению призрака.
— Вас сразила поэтическая страсть к луне, юноша? — сильная рука поймала его за плечо, не дав упасть вниз от неожиданности. — Вы уже битый час вздыхаете тут на всю округу.
Это был, конечно, не призрак, а сам Рокэ Алва, но бледный свет, еле рассеивающий мглу, выбелил лоб и скулы, затемнил глаза, и герцог походил на призрак, являвшийся Ричарду в Олларии. Лучше бы это снова был сон, где можно было говорить все, что в голову придет.
— Эр Рокэ, что сейчас происходит... в Талиге?
— Ничего, — в ленивой усмешке блеснули зубы. — Дворяне торопятся поделить наследство, доставшееся после Излома, крестьяне — нарожать себе подобных. Вы пожелали посетить родные места? Не советую.
— Почему?
— Вы научились кое-чему, но не хитрости, и выдадите себя если не на границе, то в Надоре. Впрочем, можете попытаться притвориться выходцем. Какой-нибудь наследник Дидериха слепит из этого длинную балладу о герцоге, не нашедшем покоя.
— Эр Рокэ!
— К счастью, больше не эр. Воля ваша, Ричард, закончите работу — отправляйтесь куда угодно.
Алва негромко засмеялся, Ричарда передернуло.
— Тут не над чем смеяться, монсеньор.
— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я когда-то уже говорил вам, что вы слишком серьезны, поэтому вам никогда не будет везти в игре. Поезжайте хоть в Надор, хоть обратно в Ургот. Дворянство, увы, равным вас никогда не признает, но какой-нибудь ювелир охотно выдаст за вас свою дочку.
— Никогда.
— Тогда что же?
Небо за спиной Алвы прочертила яркая падающая звезда, Ричард невольно ахнул. Рокэ тоже обернулся, как раз, чтобы увидеть следующую.
— Всадник пускает стрелы, — равнодушно заметил он. — В середине Летних Волн всегда так. Загадывайте, юноша, вдруг что-то да сбудется.
Работа не шла, и Ричард занялся огранкой камней про запас.
После ночного разговора в башне он который день ходил, как потерянный и, стоило закрыть глаза, видел замок. Но не тот, что вставал над морем, — тот, который вырастал из хмурых скал, с развалиной сторожки, со ржавыми, гнутыми флюгерами... Наваждение было так сильно, что становилось сродни безумию, требовало увидеть все своими глазами. Он бросался к стене, спеша закончить мозаику, торопливо работал час-два, а потом, остывая, видел оплошности, неудачные места, грубые линии... Разум вступал в свои права. Алва прав, его поймают, да и что ему делать в Надоре, бродить вдоль обрыва?
Он должен был доказать Алве, что способен сотворить достойное внимания, сколько бы на это ни ушло времени и сил. Порой Ричард готов был заплакать от отчаяния, разрываясь между противоборствующими страстями.
В Кэналлоа уважают того, кому подвластны камни, так сказал Берто. Впервые в жизни Ричард хотел, чтобы Алва оказался больше южанином, чем талигойцем.
Теперь он сам спускался к обеду и, если вечером наверху пела гитара, тихо прокрадывался к башне, прятался у наружной стены и слушал гортанные, непонятные напевы. В такие моменты Ричард готов был согласиться с предложением Рокэ поселиться в Кэналлоа навсегда. Исправить прошлое нельзя, но если он останется здесь...
Тогда он станет для Алвы одним из тех, кто работает на него, будет есть хлеб из его рук, будет вынужден принести присягу на чужом языке — и, произнося ее, не сможет не вспомнить Фабианов день. В Надор или в Ургот, он должен будет уехать, иначе потеряет себя, как когда-то его предостерегали.
Если за спиной стоял Алва, работать было вдвойне тяжело, бросало в жар, руки становились неуклюжими, но попросить оставить его в одиночестве Ричард отчего-то не решался. Поэтому в присутствии герцога он чаще занимался огранкой, подгонкой и полировкой камней, желательно тех, что попроще, чтобы не испортить и их.
— Вам шадди или вина, Ричард?
— В первые дни в замке мне казалось, что в Кэналлоа не пьют других напитков, кроме этих.
— Мориски говорят, что мужчина должен купаться в шадди, вине и крови, — Алва усмехнулся. — Излом прошел, с кровью нынче трудно. Если желаете, вам будут подавать апельсиновый сок. Или молоко.
Ричард не ответил: большой кристалл черного хрусталя требовал внимания. В Талиге черный хрусталь запекали в хлебе, чтобы вместе со своим хмурым цветом он потерял дурную силу, превратился в золотистый, прозрачный, ясный. Этот камень считался приносящим несчастье, камнем демонов, но ему всегда хотелось попробовать сохранить его природный цвет. Может быть, где-нибудь в углу мозаики он или его осколок пригодится, как скала или тень от замка... Стоило отвлечься, и лезвие скользнуло мимо, оставив царапину и на камне, и на пальце.
— Ричард, бросьте его, возьмите другой, — Алва все-таки услышал его вдох сквозь зубы.
— Так нельзя. Они слишком дороги.
— Вы правы, юноша. Возвращайтесь в Ургот, вы уже на пути к тому, чтобы стать преуспевающим торговцем.
— Вы не понимаете.
— Изумительный ответ, жаль, что не новый, — Алва вышел.
Ричард не хотел объяснять, что имел ввиду на самом деле. Когда-то ему казалось, что Ворон знает и понимает все и едва ли не читает мысли. Увы, к камням Алва был глух, не зная, как они могут играть и гаснуть в зависимости от того, как с ними обращаться. Он погладил теплый, нагревшийся от резца камень.
«Это я виноват, не ты».
Маленькие тиски и часть инструментов Ричард забрал в свою комнату. Она была достаточно далеко от других спален, шум ночной работы не должен был никому помешать.
Дни он обязан был посвящать работе — и он трудился с утра до вечера, торопясь закончить мозаику, — но ночь принадлежала ему. Подниматься с рассветом стало трудно, он пил вдвое больше шадди, находясь почти все время в лихорадочном возбуждении. Картина была у него в голове, руки работали сами по себе, а мыслью он то уносился в комнату, к неоконченной задумке, то пытался решить, что делать после.
— Вы выбрали вознаграждение, юноша?
— Работа еще не окончена.
Оставалось совсем немного, на два-три дня. Алва сидел на окне кабинета, глядя, как Ричард собирает инструменты. Солнце уже закатилось с другой стороны замка, и с моря шла глубокая ночная синева, в которой кое-где мелкими бриллиантами посверкивали первые звезды.
— А потом? Талиг или Ургот?
— Вы же сами отговаривали меня от Талига.
— Вы все еще туда хотите?
— Я понял, что не должен этого делать.
— Верно. Вы вообще никому ничего не будете должны, когда закончите, только проку от этого вам не будет никакого. Поезжайте в свой Надор, если не можете без этого. Хотите?
— Эр Рокэ!
— Хотели бы вы вернуться, Ричард Окделл? Как герцог Окделл?
— Эр Рокэ, вы пьяны.
— Нисколько. Ненавижу письма вроде «все, что сделал податель сего, содеяно на благо Талига». Ни одна таможенная крыса не придерется к вам, если у вас будет такая бумага.
Ричарду стало не по себе. Рокэ все-таки был пьян или безумен, и безумием было то, что он предлагал, — но это была свобода. Это было прощение, больше никто не укорит его предательством, не отшатнется при встрече...
— Но зачем это вам?!
— Вы не представляете, юноша, как забавно смотреть, когда вы на что-нибудь решаетесь. Стойте! Так просто вы не уйдете.
Алва взял со стола перо и быстро набросал несколько строк.
— Или так, юноша. Слава Повелителю Кошек, я еще не забыл руку Квентина Дорака. Подпись покойного кардинала оправдает все, что вы сотворили в Олларии и Ракане. Хотите?
— Это награда за...? — Ричард, лишившись дара речи, указал на трудно различимую в темноте мозаику. Алва не изменился, у него по-прежнему не было ничего святого!
— Нет, юноша. У нас с вами есть что проигрывать... и находить, если желаете, кроме золота и булыжников. Берите же, Леворукий бы вас побрал!
Он медленно покачал головой. Алва засмеялся и разорвал письмо на мелкие клочки — они полетели в море, почти невидимые во мраке.
— Ну, Ричард? Кем вы хотите стать заново? Владетельным герцогом? Чиновником? Военным? Ювелиры делают награды, но получают их не они.
Алва вдруг взъерошил его волосы, как на Дарамском поле. В полном смятении, Ричард пытался понять, кто из них двоих сошел с ума.
— Кем вы хотите стать? — повторил Рокэ.
Ричарду казалось, что все вокруг затаилось в ожидании ответа, даже море и звезды.
— Я уже стал, монсеньор.
Последний день работы над мозаикой был тихим. Еще не настал вечер, когда он протер каменную картину тряпочкой, придирчиво отряхнул крошку засохшего раствора, пощупал, хорошо ли высохла краска в швах, отошел к самому окну и посмотрел издали.
Не было необходимости вырезать и увозить кусок стены: он запомнил ее умом, глазами, ощупью до самого последнего камешка. Плохо или хорошо она получилась — подобного он еще не делал и, может быть, никогда больше не сделает.
Все было готово: и заказ, и подарок для Алвы, над которым он трудился в последние ночи. Никто его не беспокоил: Рокэ уехал рано утром после ночного разговора. Все так же перекликались во дворе слуги и пели по вечерам девушки, но Ричарду казалось, что на замок опустилась глубокая тишина, такая же, как у него на душе.
Он позвонил в колокольчик и попросил позвать Хуана.
— Заказ монсеньора готов.
Он надеялся увидеть хоть малейшую тень одобрения, но Хуан просто кивнул.
— Я могу уехать, — это было и вопросом, и утверждением.
— Соберано приказал выдать награду, когда закончите. Сказал, сами назовете, что.
Ричард долго выбирал, что попросить. Он мог насыпать полную седельную сумку золота, ошеломив Мэтью и Фрэнки; мог набить ее всеми камнями, оставшимися от работы, и это стоило бы намного больше. Мог забрать меч Раканов, в котором заменил-таки камни; любой кубок, вазу или кинжал редчайшей и бесценной гальтарской работы...
И только сейчас он понял, что хочет взять на самом деле.
— Книгу. Она в моей комнате, я еще не успел вернуть ее в библиотеку.
Эту книгу он успел перечитать вдоль и поперек не один раз, не ради наставлений ювелирам, и не ради изображений драгоценностей, уже исчезнувших в войнах и катастрофах былых Кругов. Многое в ней теперь не считалось верным, например, строки о том, что алмаз раскалывают при помощи козлиной крови, или что змея плачет, глядя на изумруд. Ричарда подкупали волшебные истории о тайной жизни самоцветов, их мистических сочетаниях между собой, легенды о камнях, которых никто еще не видел, вроде философского или камня вечной жизни.
Хуан внимательно смотрел, как он оборачивает книгу суровым полотном и убирает в сумку.
— А это для монсеньора, — Ричард указал на сверток на столе.
Как он и думал, Хуан тут же развернул, проверяя, нет ли тайной угрозы. На столе оказалась небольшая статуэтка: черный мориск с взметнувшейся гривой, вставший на дыбы.
Хуан невольно прицокнул языком.
— Счастливого пути, герцог Окделл.
— Рей Суавес, а почему вы живете здесь, а не сопровождаете соберано? — за минуту до того Ричард совсем не собирался о чем-либо его спрашивать.
— Он так приказал.
— Давно?
— Перед вашим приездом.
— Прощайте.
К вечеру ехать было легко и нежарко. У гранатовой рощи, где одновременно поспевали плоды и распускались цветы, Ричард обернулся назад, оглянувшись на замок, с одной стороны подсвеченный лучами заходящего солнца, с другой — темный и сумрачный; а потом снова поехал по прибрежной дороге.
Море провожало его ласковым шепотом.
Название: Шаддийная кантата
Автор: snou_white
Бета: Jenni
Персонажи: Ричард Окделл, Рокэ Алва, ОМП
Жанр: general, драма
Размер: миди, в процессе, пока что 8600 слов
Рейтинг: пока что G
Примечание: продолжение к фанфику "Чернее черного"
Постканон, возможен ООС
читать дальше— Не казнись, — сказал Фрэнки. — Раз герцог прижать вывоз шадди решил, все равно словили бы, не в этот, так в другой раз, не тебя, так меня. Может, хуже было бы. Хорошо, что живой остался.
Дик только вздохнул и подпер щеки ладонями.
— Верно, — Мэтью подал голос из повозки. — Живой, и ладно.
— Держи, — Фрэнки отдал Дику вожжи и перебрался в повозку. — А я отдохну.
Дик цокнул, лошади шевельнули ушами, но шагу не прибавили. Можно было и не править, дорога была наезженная, широкая и прямая. Главное было не пропустить поворот на Урготский тракт.
Дик был благодарен за отсутствие расспросов о том, что произошло на корабле. Казалось, Фрэнки больше удивило возвращение перстня и медальона, чем то, что он сам остался в живых.
— Не зря, значит, говорят, что такие вещи к владельцу возвращаются, — Фрэнки подбросил медальон на ладони и вернул.
Они едва успели вернуться домой на рассвете, а через пару часов в дверь постучали солдаты с приказанием покинуть Эпинэ в течение суток. Среди суматошных сборов Дик, терзаясь виной, даже не спросил, куда они отправятся, и метался туда-сюда по команде Фрэнки. Тот быстро и привычно укладывал самое ценное, не обращая внимания на вывернутый из сундуков домашний скарб.
Следующим утром Мэтью уложили в нагруженную повозку, и пони непривычно громко зацокали — не по береговой тропинке, а по дороге на Ургот.
Дик чувствовал себя виноватым и перед Мэтью, особенно когда тот пытался его подбодрить из-под одеял.
— Куда мы теперь, дядя? — больной приподнялся, разглядывая окрестности.
— Да уж не в Надор. Теперь нам в Ургот только. Там талигойцев любят. Для начала городок потише найдем, а там посмотрим. Руки, головы на месте — не пропадем.
Ричард оглянулся назад, на повозку. Когда Фрэнки сидел рядом, время от времени бросая какие-нибудь замечания, его спокойная уверенность что все устроится, невольно заражала. Фрэнки и Мэтью отнеслись к потере дома и «ремесла» не как к утрате, а, скорее, как к приключению. Дик так не мог.
И надо было Алве захотеть поохотиться на контрабандистов... Будь на его месте офицер береговой стражи, Ричарда просто сбросили бы за борт, торговцы-кэналлийцы и так рассказали все про Фрэнки. Иногда ему казалось, что так было бы лучше.
Все, кто ему был дорог: отец, матушка, сестры, Наль, Оскар, Альдо, Катари... Ричард с силой провел по глазам. Все они погибли. Сейчас он готов был винить себя даже в смерти Оскара Феншо. Один герцог Алва жив и здравствует, но, видимо, Ричард слишком часто его ненавидел.
Надо покинуть Фрэнки и Мэтью, пока с ними не случилось чего похуже болезни и изгнания, только как объяснить это? И куда пойдет он сам? Робер как-то упоминал о наемниках; в конце концов, он все еще умеет драться.
Ричард додумался бы до чего-нибудь еще, когда Фрэнки проснулся и велел останавливаться на дневку.
Когда котелок опустел, откуда-то из глубин повозки явился знакомый изогнутый медный нос. Фрэнки варил шадди на костре так же уверенно, как дома, запах смешивался с запахом дыма и ел глаза.
— Мэтью, как ты? — Ричард присел на обрешетку.
— Лучше, — тот улыбнулся. — На воздухе дышать легче, так, пока до Ургота доедем, совсем поправлюсь.
— Дорога лечит, — хмыкнул в кружку Фрэнки. — Дорога да шадди все вылечат, кроме разбитой головы. Всю жизнь люблю дорогу. Если б не шерсть да шадди, коней водил бы.
Дик поперхнулся. Конокрадов кляли еще хуже, чем контрабандистов.
— А что в Урготе? — поспешил он перевести разговор.
— Доберемся — увидим. Не говори на дороге, Леворукий услышит — сглазит.
Фрэнки таился до тех пор, пока много дней спустя повозка не остановилась на непримечательной городской улице.
На стук вышел сутулый, седоватый хозяин.
— Фрэнк! Лопни мои глаза, Фрэнк, старый ты плут!
— Здравствуй, Арчи. А это племяннички мои, Мэтью и Дикон.
Арчибальд, гайифец по рождению, оказывается, познакомился с Фрэнки, когда тот был солдатом — Дик очень удивился, услыхав об этом, но молча сидел и слушал. Потом оба вернулись к мирной жизни, Арчи, бывший ученик ювелира, открыл свою мастерскую и время от времени получал «гостинцы» из Талига, — камни для обработки.
— Овцы-то в горах пасутся, — подмигнул Фрэнки. — А в горах, пока руду копают, глядишь, еще что найдут... Шерсть мягкая, камушек маленький, в мешке не найдешь.
Мэтью прыснул, а Дик снова смолчал, напомнив себе, что он больше не Окделл и не герцог. Кольцо Фрэнки посоветовал припрятать, а медальон на шее снова стал таким привычным, что он не чувствовал его.
— Значит, шадди подорожает, — Арчи покачал головой. — Беда моему соседу, шаддийная у него и так чуть жива. И ты что же думаешь, Фрэнки?
— Помоги нам осесть здесь. В долгу не останусь, сам знаешь.
— У меня-то тесновато, да и пыль от мастерской... Может, у соседей на постой...
— Не объедим, не бойся, — Фрэнки позвенел кошельком в кармане, и Арчибальд закивал.
— Так я и не гоню, о вас забочусь.
— Вот и славно.
Фрэнки хозяин отвел отдельную комнату, а их с Мэтью устроил в одной. Тот был еще слаб и скоро уснул, а Дик набрался духу и постучал к «дяде».
— Чего тебе? Мэтью снова захворал, что ли? — Фрэнки тоже собирался спать.
— Я хочу уйти.
Фрэнки круто развернулся и посмотрел на него.
— Я вам благодарен за все, но мне лучше уйти.
— Далеко? — тот нахмурился.
— В Гайифу, наверное. Или...
— Или рассказывай, что за блажь тебе снова в башку взбрела, или никуда ты не поедешь.
— Поймите же, — Дик боялся говорить об этом, но душевная проказа была хуже телесной, — это все из-за меня. Мне нельзя сходиться с людьми, чтоб им не стало плохо.
— Ладно — неожиданно кивнул Фрэнки, — когда мне в следующий раз заноза в пятку воткнется, буду знать, из-за кого. Я человек неученый, говорить, как в церкви, не умею, и тебе одно скажу: трусливую ворону и в кустах поймают. Иди спать, Ричард, и не дури.
Фрэнки нанялся в ту самую шаддийную по соседству, Мэтью, как окрепнет, собирался пристроиться в колесную мастерскую: через город шли торговые пути, колеса на улицах скрипели до позднего вечера, а иногда и ночью. Фрэнки не скрывал, что пристанище их временное, но Дик маялся, не найдя себе дела: в шаддийной он боялся, что его узнают путешественники-талигойцы, а чинить телеги и повозки не умел и — втайне — не хотел.
От нечего делать он нередко заглядывал в мастерскую, смотрел, как Арчибальд гранит камни, слушал его рассказы.
— В Надоре у вас яшма хороша. Карасы, гагаты, гранаты иногда бывают. В Торке изумруды лучше не бывает, аквамарины, опалы. А в Кэналлоа, эх, шкатулка, а не земля. И жемчуг там крупный, не только белый, — черный и розовый бывает!
Арчибальд не стеснялся «племянника» Фрэнки и не таил, что и сам «делает» жемчуг.
— Стеклянный шарик выдуешь, зальешь белым воском. Жемчужин или перламутра в уксусе растворишь и этим покрываешь.
Еще Арчи ловко делал «топазы» из запеченного стекла, клеил «бирюзу» из каменной крошки. Этим он занимался втайне и рассказывал как бы не о себе. Недорогие украшения с такими подделками хорошо расходились среди небогатых горожан и крестьян.
— Только ерунда это все. На кусок хлеба, — насчет куска Арчибальд явно лукавил, — а настоящий камушек, над которым попотеть приходится, и глаз, и сердце радует.
Ричарду нравилось перебирать еще неограненные камни, рассматривать их, прикидывать, с какой стороны камень будет смотреться лучше. Холодные и тяжелые, в руках они будто теплели, оживали и даже подмигивали, когда падал солнечный луч. Через неделю, глядя, как мастер обтачивает яшмовый кабошон, он попросил:
— Можно попробовать?
Арчибальд покосился, потоптался, вынул яшму и достал карас.
— На этом пробуй, тут узор не испортишь.
Гладкий край камня стал матовым от дыхания, так близко Ричард к нему наклонялся. Карас не был мертвым камнем, он как будто смотрел на него черным глазом. Арчибальд стоял за спиной и терпеливо ждал, иногда направляя. Ричард провозился долго, но точило не оставило ни одной лишней царапины.
Камни были живыми. Ричард не хотел бы еще хоть раз в жизни услышать песню селя, но эти смотрели на него разноцветными глазами и говорили каждый о своем: молодая бирюза — о весне, орлец — о вереске на горных склонах, пурпурный карбункул — о королевских гвоздиках. Неограненные тоже не молчали, сами будто подсказывали, с какой стороны за них взяться.
Работать с металлом — канфарить, чернить, припаивать — было труднее, но Арчибальд доказывал, что камень без оправы не живет. Ричард не заметил, как пролетели лето и зима, погрузившись в учебу, и даже почти перестал разговаривать с Мэтью. Фрэнки, в первый раз застав его в мастерской, поднял брови, но ничего не сказал — Ричарду было достаточно, что ему не мешали.
— Похоже на Надор, правда?
На широкой пластине мохового агата хорошо виделись на белом фоне черные неровные горы под лесом, при желании вдалеке можно было углядеть что-то вроде замка.
— Похоже, — Фрэнки поднес к оконцу, разглядывая, передал посмотреть Мэтью. — Хорошо сделал.
Дик подумал, что он лишь выпустил рисунок из камня, а Арчибальд сказал:
— Тебе бы у настоящего мастера поучиться. У Баллена...
Имя Ричарду не сказало ничего, но Фрэнки присвистнул.
— Сходишь, Арчи? А?
— Не любит он меня, — Арчибальд засмеялся, — за стеклышки-то мои, ювелирное дело порочу, мол. Схожу, выгонит, так Ватен есть.
Мастер Баллен оказался крупным и высоким. Он неодобрительно рассматривал посетителей, развалившись в кресле: не от пренебрежения — тучное тело с трудом вмещалось между подлокотниками. Арчибальду и Ричарду сесть он не предложил. Это было оскорбительно, но Фрэнки накануне рассказал, что Клод Баллен возглавляет местную гильдию ювелиров — Дик даже не подозревал, что в городе существует такая.
Толстые пальцы охватывали набалдашник трости. С трудом верилось, что они принадлежат одному из лучших ювелиров Ардоры.
— Сколько вам лет, молодой человек?
— Двадцать два.
— Приличный ученик в этом возрасте уже может сдать экзамен на мастера. Вы поздно собрались учиться, после двадцати и глаз, и пальцы уже не те.
— Дик чувствует душу камня, — робко вмешался Арчибальд.
— Арчи, Арчи, что ты понимаешь в душе камня? Возись со своими стеклышками и не позорь гильдию.
— Посмотрите, — он подал мастеру ту самую полосу мохового агата. Баллен повертел ее в руках, потом поднялся, опираясь на трость, посмотрел у окна.
— Из такого камня сделает любой юнец. Хорошо. Я посмотрю, что вы можете, молодой человек. Читать и писать умеете?
— Да.
— Приходите каждый день с утра. Будете вертеться вокруг моей Джули — выгоню. Кстати, быть моим учеником стоит дорого.
— У меня есть деньги, — Ричард опередил Арчибальда.
— Тогда приходите завтра.
По дороге домой Арчи остановил его, взяв за рукав.
— Ты уверен, что Фрэнки сможет оплатить уроки? В шаддийной дела не слишком хороши.
— Я не буду просить Фрэнки, — Ричард вытащил из-под рубашки медальон. — Вы наверняка знаете, где это можно продать. Только не продешевите, это очень старая вещь.
Брови Арчибальда доползли до седых лохм.
— Я знаю, что это за рисунок. Откуда у тебя это?
— Это мое, — он насупился. — И не говорите Фрэнки, пожалуйста.
— Дик... Ричард из Надора... Племянник Фрэнки...
— Ему не понравится, если об этом будут говорить, — за прошедшее время Дик тоже кое-чему научился.
— Конечно, конечно. Если бы ты отдал этот медальон мастеру Баллену, он согласился бы учить тебя просто так. Он бредит Гальтарой и ее ювелирами.
Дик поморщился. Он не хотел бы ни видеть Гальтару, ни слышать о ней.
— Продайте и возьмите себе, сколько сочтете нужным. Спасибо вам за все, чему вы научили меня.
— Арчи себя в обиду не даст, — усмехнулся Фрэнки вечером. — Зачем, как ты думаешь, он сплавил тебя Баллену?
— Он хороший человек?
— Он побоялся конкурента. Если ты начнешь вместо него делать украшения для ярмарок из жареного стекла...
— Никогда!
— То он живо останется без работы. А Клод Баллен — птица высокого полета, у него заказывают работы не купцы, а настоящие господа. Ты будешь выше Арчи, но кусок хлеба у него не отнимешь.
— Вы думаете, я смогу?
— Камень тебя слушается, — Фрэнки ответил не сразу и чуть ли не шепотом.
Лавка с готовыми работами была почти такой же, как у мастера Бартоломью, — Дика неприятно царапнуло, но его провели дальше, в дом.
Мастер Баллен по-вчерашнему восседал в кресле, а рядом на столике лежала внушительная стопа фолиантов.
— Читай, начиная с верхней. В обед перескажешь мне все, что прочитал. Знаешь дриксенский? Гальтарский? Так я и думал... Можешь начинать.
— Господин Баллен...
— Говори мне «мастер Клод».
— Мастер Клод, я думал, вы будете учить меня в мастерской...
— В мастерской можно выучить ремесленника, такого, как Арчи. Я сделаю из тебя настоящего ювелира, который знает о камнях все, кроме того, что ведомо только Создателю.
День за днем Дик читал и заучивал названия камней, места, где добываются самые лучшие, способы огранки и шлифовки, взаимовлияние камней и звезд и то, какое свойство они сообщают тому, кто их носит. В обед Дику приносили еду, потом приходил мастер Клод, слушал пересказ и снова усаживал за книгу до вечера.
Вскоре к этому добавились уроки гальтарского. Теперь до обеда Дик маялся над головоломными, многозначительными творениями древних.
— Первая добродетель ювелира — терпение, — вещал мастер Клод, тяжело пристукивая тростью в пол при каждом шаге. — Терпение и почтение. Лучшими мастерами с древности до наших дней были гальтарские. Мы потеряли многие их секреты. Представляешь ты себе скань толщиной в волос, зернь в песчинку, огранку такую, что камень даже в тусклом луче света сияет, как звезда?
— Я думал, гальтарские вещи яркие, но грубые, — рискнул спросить Дик.
— Где ты видел хоть одну вещь гальтарской работы, неуч?! Уже в поздней Гальтаре начали терять былое умение и погнались за яркостью и ценой камня, — мастер вздыхал. — Ныне лучшие ювелиры — в Кэналлоа, даже мориски уступают им.
Теперь Дик знал не только обычные названия камней, но и те, какими они назывались в древних трудах: жемчуг — «слеза найери», карас — «гнев Лита». Глядя на карту Золотых Земель, он мог перечислить, в каком углу Торки, Дриксен, Каданы какой камень добывают и отчего он возник в этом месте. Гальтарские труды говорили о воле Абвениев — например, как из Астраповой фибулы возник знаменитый рудник, — более поздние, — о том, как святые двигали горы, открывая драгоценную породу, либо являлись во сне отчаявшимся, указывая место. Однажды Дик рискнул исправить ошибку автора, жившего двести лет назад, и описать место по памяти уроков мэтра Шабли. Однако мастер Клод разгневался так, что Дик испугался, как бы его удар не хватил.
Немного интереснее были книги о том, что изумруд сообщает целомудрие, а бриллиант — стойкость.
Наконец мастер Клод привел Дика в «переднюю» мастерскую: из нее была еще дверь во вторую, куда вход был запрещен всем, кроме самого хозяина.
— Точило. Порошок для шлифовки. Щипцы...
— Я знаю, Арчибальд мне...
— Если хочешь учиться у Арчи, ступай к нему хоть сейчас. А здесь забудь все, что знал раньше.
Ричард терпел вспыльчивость мастера, потому что, проходя через магазин, видел на бархатных подушках его изделия. Удивительно было, как эти толстые пальцы могли творить такое. Баллен не спускал ни единой оплошности, язвительно отчитывая, и порой Дику так и хотелось назвать его монсеньором.
— Моим учителем был кэналлиец, — мастер расхаживал за спиной, пока Дик работал, согнувшись над станком. — Он пил вино, как лошадь воду, и ругался, как матрос в кабаке, но руки у него не дрожали. Я научился половине того, что умел он. Если ты научишься половине того, что умею я, этого будет довольно, чтобы тебя считали мастером.
Ричард уже знал, что ювелир любит иногда преуменьшать свои знания, то ли из суеверия, то ли в расчете на опровержение. День за днем он проводил в мастерской, выучив каждую трещинку на мелких стеклах окна и сучок в стене; каждый способ улучшить природный камень, каким только поделился мастер Клод.
Мастер Клод все чаще был им доволен, и все чаще Дику хотелось сделать по-своему, не так, как было принято, попробовать повторить гальтарскую огранку, придать камню новую форму...
Мастер Клод посадил его копировать рисунки старинных изделий — «набить глаз и руку». Дик листал «Описание удивительных работ, драгоценными камнями украшенных, составленное монахом Теодором», разглядывал агарисские чаши для причастия, золотые цепи времен Талигойи, морисские сложные ожерелья, эфесы старинных мечей... Однажды, отвлекшись, он изобразил на полях кэналлийский узор, который заказывал когда-то. Мастер его отчитал, но лист — заметил Дик — припрятал.
Когда он уходил в работу, воркотню за спиной заглушал голос камней.
Каждый из них был со своим характером. Пылающий рубин говорил голосом Айрис: «Видишь, какая я?» «Вижу», — соглашался он и поворачивал другой стороной, чтобы довести грань до конца. Серый, почти черный шерл был строг, как матушка, острые грани кристаллов были хороши сами по себе.
Изумруды были либо «Норберт», либо «Йоганн», а золотой гелиодор — словно привет от друга.
Переливчатый хризоберилл — императорский камень — днем был зелен, а по вечерам кроваво-красен. Мастер рассказывал, что раньше он был чрезвычайно редок, но после того, как надорские разломы открыли горные пласты, смельчаки стали находить его чаще. Этот камень был «Катарина». Гранили его обычно в виде капли, и Ричард старался не держать в руках готовый камень дольше необходимого.
Все корунды давались Ричарду легко — кроме сапфира.
— Ты ослеп?! Разве ты не видишь звезду внутри?! Этот камень был создан не для того, чтоб ты его портил!
Дик ничего не мог с собой поделать. Сапфир, считавшийся камнем спокойствия, смотрел на него глазами Алвы и отнимал уверенность в себе.
Ричард не заметил, как прошли месяцы обучения — много месяцев. Однажды мастер Клод особенно долго сопел, разглядывая сделанную им брошь — серебряный бант, усыпанный жемчугом, такие были очень популярны среди ардорских богатых невест.
— Ни один из моих учеников не достигал успеха так быстро. Сделаешь перстень и цепь, и я представлю их на собрание гильдии.
Ричард молча поклонился: старик не любил, когда его перебивали.
— Камень тебя слушается. Однако ты ленив и небрежен, когда работаешь с металлом, что это за застежка?! Мне нечему больше учить тебя, все остальное — только в твоих руках.
Ричард долго размышлял над задачей, даже достал отцовское кольцо. Нет смысла, однако, копировать его, — оно примечательно стариной, а не работой. Он прикрыл глаза, вспоминая все когда-либо виденные в жизни кольца: карас, красный шерл... сапфиры. Проклятые, так и не давшиеся ему сапфиры. Но перстни Алвы, как и все прочее, были кэналлийской работы, притом лучшей.
Может быть, взять синий халцедон? Его темные оттенки очень похожи на сапфировые, но дешевле, и работать с ним намного легче. Он уснул, и во сне перед ним плясали синие огни, растворяясь в темной, шаддийно-черной гуще.
— Вы так ничему и не научились.
Алва стоял у него за спиной, хотя Ричард мог поклясться, что там только что ничего не было.
— Это вам нужно? — Алва снял Полуночную цепь и бросил в руки Ричарду, а она вдруг обернулась серебряной змеей. — Вы снова смотрите чужими глазами, юноша.
Все окрасилось в синие тона, потом из мглы проступило каменное зеркало — зеркало Бакры. Ричард вгляделся в него и понял, что его глаза заливает синева, словно у отравленных сонным камнем...
Он проснулся от собственного крика, Мэтью тряс его.
— Дикон, проснись!
Ричард протер глаза, с радостью убедившись, что огонек свечи — желтый, а не синий.
— Совсем тебя Баллен загонял, — Мэтью улегся обратно и уснул.
Цепь он сделает золотую, в гальтарском стиле, мастеру Клоду понравится. А кольцо...
Айрис носила браслет Робера — золото и рубины. Дик вспомнил Бьянко, цветы, которые она собиралась посадить на его могиле...
Он сделает кольцо, которое понравилось бы ей, изящное, с цветочным бутоном. И с сапфиром, иначе не будет считать себя мастером.
На собрании оказалось восемь человек, Ричард от волнения сбился и пересчитал их снова. Был здесь и Арчибальд, подмигнувший ему.
Цепь и кольцо долго переходили из рук в руки. Ричард, сидевший в конце стола, незаметно для себя сгрыз ногти, и наконец, при общем единогласном решении был признан мастером.
А потом он стоял перед ними и приносил клятву гильдии ювелиров, что не будет работать ночью, кроме как для великого герцога Урготского и его семьи или для кардинала Урготского; не будет работать из плохого золота и серебра, обязуется вносить ежемесячный вклад для помощи обедневшим и больным членам гильдии, и еще много всего.
Три года у него ушло, чтобы стать ювелиром, — столько же, сколько служат оруженосцы, прежде чем становятся рыцарями. Он не стал рыцарем Талига или Талигойи, перестал быть Повелителем Скал, но камни все еще не отвернулись от него.
Ювелиров называли золотых дел мастерами — он собирался стать каменным.
По обычаю новопринятый мастер должен был угостить всех остальных обедом. Гильдия ювелиров собиралась в отдельном, «чистом» зале трактира, на стол подавали не на глиняных и деревянных блюдах — на дорогом цветном стекле. В последний раз Ричард видел такие надменные лица еще на Совете Мечей. Он ловил разговоры между едой и обильным питьем, особенно когда заходил спор о каких-то особенностях мастерства. Здесь у каждого были свои хитрости, и их ревниво оберегали.
— Зайди ко мне завтра утром, — заметил сразу по выходе из ратуши мастер Клод. Ричард пообещал и теперь гадал, зачем тот его зовет. Конечно, по договору Ричард еще год должен был отдавать учителю часть прибыли, может быть, речь будет об этом?
Сделанные им вещи снова переходили из рук в руки. Мастер Клод, любуясь гальтарским плетением, оседлал любимого конька, вздыхая об утраченном древнем мастерстве.
— Все меняется, Клод, — мастер Джошуа был старше всех, так же сух и сутул, как Арчибальд, и так же сед. — Твой отец никогда бы не позволил ученику называть себя ювелиром раньше, чем через восемь лет учебы. И тем паче никогда не принял бы в дом человека, не зная имени его отца. Тогда статут гласил, — он поднял палец в пятнах кислот, — не следует принимать в учебу прижитых вне законного брака, рожденных музыкантами, цирюльниками и бродягами. Я и сейчас, если б к моей дочери посватался кто-то из этой братии...
Ричард вспыхнул, но Арчибальд дернул его за руку.
— А как же твой сосед, Гроссфихтенбаум? — перебил мастер Клод. — Скрипка его брата весьма нравится герцогу Фоме.
— Мой сосед — честный столяр, а не комедиант.
— Мало ли что было раньше, Джо. Раньше я печалился, что мне некому будет передать мастерскую, но Создатель послал мне наследника, которому не жаль отдать мою Джули, — мастер Клод захохотал и потрепал Ричарда по плечу. — А? Хорошо сразу встать на ноги, Дикон?
Ричард обомлел. Хорошо запомнив предупреждение мастера, он старался даже не смотреть в сторону Джули, когда случайно встречал ее в доме. Фрэнки рассказывал, что Баллен мечтает благодаря своему богатству выдать ее замуж за барона, а то и виконта.
Арчибальд еще раз дернул его за руку, но Ричард уже встал.
— Мастер Клод, я безмерно благодарен вам за все, что вы для меня сделали, — тот довольно кивал. — Если бы не вы, я бы никогда не узнал все, что умею теперь. Я глубоко уважаю вас и вашу дочь, но я никогда не собирался и не собираюсь жениться на ней.
Сидящие за столом будто онемели. Мастер Джошуа ехидно сощурился. Побагровевший Баллен взревел наконец:
— Что?!...
— Зря ты начал возражать при всех, — Арчибальд догнал его уже на улице. — Пришел бы к Клоду завтра утром, наедине переговорили бы, а потом замяли дело.
Ричард угрюмо промолчал.
— Гильдия не простит такого оскорбления Баллену.
— А вы?
— Я их люблю так же, как они меня, — усмехнулся Арчибальд. — Однако что ты собираешься делать теперь? Конечно, для тебя всегда найдется место в моей мастерской...
— Не знаю.
За два дня Ричард выпил бесчисленное количество чашек шадди, пока Фрэнки не объявил, что с него хватит. Все валилось из рук.
Пергамент с извещением об изгнании его из гильдии принесли, как и предсказывал Арчи, на следующий день.
— Может, и к лучшему, не надо будет им платить, — утешал Мэтью. — Сами еще локти кусать будут, когда ты получишь заказы...
— Откуда, Мэтт? Никто в этом городе ничего у меня не купит, и ни один торговец камнями или серебром и золотом ничего мне не продаст.
— Положим, с камешками можно и без них обойтись, — подмигнул Арчи. — Спроси-ка Фрэнки.
Ричард не хотел слушать его утешений. Не лучше ли было сразу податься в наемники, чем лишиться дела, которому он отдавал всю душу?
Мэтью помялся.
— А что мастер Джошуа говорил насчет старых правил?
— Ювелир должен быть законнорожденным и сыном честного человека, — безразлично ответил Ричард. — Мэтт, ты же не собираешься идти к нему в подмастерья?
Мэтью вздохнул.
— Я думал было разбогатею и посватаюсь к его Альбине, да что там... Дик, ты что, не знаешь, что у него есть дочь?
— Джошуа и так не выдал бы ее за тебя, — вмешался Арчи. — Что он, что Баллен сидят на мешках с золотом и мечтают, чтобы их внуки ездили в каретах с гербами, баронскими или даже графскими. Поди и от герцога не отказались бы, — он хитро покосился.
— А ну бери себя в руки, Дик, — Фрэнки хлопнул дверью. — Выпей шадди и дуй в мастерскую. Гроссфихтенбаум только что хвастался в шаддийной новостями от своего брата. Принцесса Юлия выходит замуж. Торговцы тканями поднесут ей шелк, а ювелиры — камни, чтоб она выбрала платье и украшения к свадьбе. Выбирать она будет вместе со всеми дамами. Это твой шанс, может быть, какой-то из них понравится. Гроссфихтенбаум любит мой шадди, он напишет письмо брату, и тот позаботится, чтоб твои работы оказались на видном месте.
Ричард растерялся, машинально перебрал на груди цепочку: теперь он носил на ней перстень, вместо медальона.
У принцессы Елены на портрете, присланном Альдо, в улыбке выступали зубы, принцесса Юлия была в розовом платье. Кажется, она была полнее и ниже сестры. Ричард напряг память. Вспоминать было горько, и он стал думать о камнях.
Фома не король, короны на голове у невесты не будет. Альдо, однако, писал ему «брат», — можно сделать гальтарскую диадему и ожерелье к ней. Знать бы, любит она розовый или надела его только для портрета?
К розовому были бы хороши серые камни, но они считаются вдовьими. Прозрачные? И в какой оправе? Фома торгаш, он наверняка ценит золото, но чистое серебро подойдет больше.
В Гальтаре любили лилии. Набросав узор диадемы, Ричард окончательно остановился на серебре. Белый жемчуг и горный хрусталь: алмазы для него были слишком дороги.
Ажурные листья вышли хорошо. Диадема казалась очень легкой: так и было задумано, чтобы она уравновешивала камни ожерелья.
Арчибальд торжественно поднял их на ладонях.
— Клод лопнет от злости. Не может быть, чтобы никто не захотел их купить. Надо ехать.
— Я не могу, — Ричард только теперь спохватился, что готовую работу придется везти в столицу, во дворец, где риск встретить талигойцев намного больше.
— Ричард, ты сильно изменился. Посмотри, ты выше меня, — Мэтью встал рядом, — повзрослел, похудел... Хотя так ты еще больше походишь на святого Алана, только без бороды.
— Может, отрастить бороду? — невесело посмеялся Ричард.
— Не успеешь.
— Послушай... Кажется, меня вовремя исключили из гильдии. Ты поедешь вместо меня.
— Что?!
— Тебя никто не знает. Отвезешь украшения и письмо, какая разница?
— Хорошая мысль, — закивал Арчибальд.
— Я и во дворец... — Мэтью задумался, и его глаза загорелись предвкушением. — Вот увидишь, Дик, все сделаю как надо!
В доме стало тихо. Мэтью замотал шкатулку в тряпки, поклялся, что скорее расстанется с жизнью, чем с ней, и ускакал. Арчибальд уехал по окрестным городкам и деревням, продавать свой товар. Мастерскую он оставил на попечение Ричарда, но работа у того не клеилась, ожидание сковывало руки.
Он полюбил ходить в шаддийную с утра, когда там было пусто: бюргеры трудились, уделяя шадди и степенным беседам вечернее время. Фрэнки возился за стойкой, пересыпая, отмеряя и обжаривая, вкусный запах плыл к двери и в приоткрытое окно. Потом перед Ричардом оказывалась чашка темного напитка с более светлой пенкой по краю. Он медленно пил, глядя, как колышутся от ветерка занавески в окне напротив, как проходит куда-то старичок в коричневой куртке, как всегда в это время. Занавеска задергалась, как будто ее кто-то ловил снизу; мелькнул женский силуэт, окошко распахнулось, рыжий кот вылетел на улицу...
День за днем он вглядывался в жизнь тихой улицы так же внимательно, как в переливы камня, вспоминал книги и рассказы Баллена. По мастеру Ричард не скучал, а по книгам — да.
— А принцесса Елена замужем? — думая о судьбе своей работы, он вспомнил и несостоявшуюся невесту Альдо.
Изумленный Фрэнки выглянул из-за стойки.
— Дик, на каком свете ты живешь? Принцесса Елена вышла замуж в тот год, когда мы приехали сюда. За талигойца, между прочим, Марселя Валме.
Ричард вспомнил графа Ченизу, раздушенного, разряженного, и с ехидством решил, что так им обоим и надо.
Мэтью, кажется, решил задержаться в столице до самой свадьбы. Ричард окончательно потерял покой, начинал шлифовать кабошон лазурита кожаной полоской и забывал о нем, задумавшись. Все было не так: неровно расплющивалась крохотным молоточком золотая проволока, криво садился камень. Иногда он набрасывал рисунки для будущих работ, но большинство из них разбивались об отсутствие денег. Свеча капала воском, оставляя жирное пятно, и Ричард сминал рисунок.
Мэтью вернулся на ночь глядя, когда он так же мрачно сидел у себя, в очередной раз рисуя цепи Повелителей.
— Дикон! — Мэтью бросился ему на шею.
— Что? — Ричард схватил его за плечи, затряс.
— Хорошо, все хорошо, отпусти, задушишь! — тяжело брякнулась об стол та же самая шкатулка, звякнула. Ричард, не дыша, открыл ее: бархат был вынут, вместо украшений столбиками были уложены золотые монеты.
— Спать боялся хуже, чем когда туда ехал! — Мэтью тоже сиял от радости, на ходу умывался под рукомоем, брызгая на пол, и наконец уселся за стол. Фрэнки уже пересчитал золотые, убрал подальше от чужих глаз и нес поздний ужин, а Ричард не мог оторваться от рассказа.
— Маэстро мне все рассказал, как что было. Он простой, не то что столяр наш. Принцесса Юлия посмотрела, примерила, но... Прости, Дик, дешево ей для свадьбы показалось, в Фельпе-то, мол, у Хранительницы ройя на шее. А потом принцесса Елена смотрела то, что сестрице не пришлось, значит, и сразу твое выбрала, сказала, для портрета гальтарского наденет.
— Так Фельп и поспешит невесте ройю поднести, — усмехнулся Фрэнки.
Ричард не знал про Хранительницу Фельпа и тем паче не предполагал, откуда там может взяться ройя.
— И еще заказ дала, просила поспешить, супругу-де подарок сделать хочет. Дикон, ты бы видел, какая она: обходительная, а гордая, сразу видно, принцесса. И красавица...
— Лучше Альбины? — поддел Фрэнки. Мэтью только головой мотнул.
— Дикон, ты прости... Она когда спрашивала, чья работа, я назвать не решился, ты же не хотел. Сказал... моя, мол... не на Арчи же ссылаться было...
Ричард задумался.
— Наверное, так лучше. Будешь моим душеприказчиком, Мэтт.
— Хорошо, что меня назвать не догадался, — серьезно заметил Фрэнк. — А Баллен точно теперь удавится.
Во второй раз Мэтью собирался в столицу с воодушевлением, вернулся с деньгами и новыми заказами от придворных дам и кавалеров: брошки, кольца, эсперы, пряжки... С легкой руки принцессы Елены работы «мастера Мэтью» вошли в моду.
Ричард снова почти перестал выходить из дома, проводя дни в мастерской, и был счастлив. Они давно могли бы съехать, но теперь Арчибальд сам попросил не оставлять его, сославшись, что отвык от одиночества. Мастерскую, однако, расширили и сделали в ней большое окно, чтобы как можно дольше не зажигать свечей с их неверным, меняющим цвет огнем. Иной раз, однако, он и среди ночи, когда посещало озарение, брался за работу.
— А как же статут? — Мэтью просыпался от звука точила и приходил, уговаривая его отдыхать.
— Надо еще раз сказать спасибо мастеру Клоду, — Ричард торопился «поймать» вдохновение и прихлебывал шадди, ставя чашку прямо на станок.
Заказы принимал и отдавал Мэтью, иные отвозил сам, иные отсылал с нарочным. Ричард не вслушивался в имена, только в то, какой нужен узор и камни, да просил описать будущую хозяйку или хозяина. По утрам он по-прежнему ходил в шаддийную, но теперь не рассматривал улицу, а зарисовывал на изнанке счетов Фрэнки пришедшие в голову мотивы.
Однажды, возвращаясь домой, он столкнулся у крыльца с человеком в лиловом колете.
— Мэтр Матиас Урготский проживает здесь?
Ричард отшатнулся. У человека на плече был герб со спрутом и чистый олларианский выговор.
— Мэтр...
— Здесь, — Мэтью сам выскочил на крыльцо, видимо, заметил в окно.
Ричард пробрался наверх украдкой; растревоженный, проводил взглядом ушедшего посетителя. Он не знал его в лицо — но он никогда и не вглядывался в лица челяди, особенно приддовской.
— Дик? — позвал снизу Мэтью. — Спустись?
«Почтенному Матиасу Урготскому. Я, герцог Валентин Придд, слышал от многих достойных внимания особ о таланте, которым мэтра одарил Создатель, и видел подтверждение тому. Я желаю заказать убор из серебра и аметистов для моей невесты. Прошу уведомить, когда мэтр сможет прибыть в Васспард либо Олларию, разумеется, все дорожные расходы будут ему возмещены. Буде же по каким-либо причинам мэтр не может покинуть Ургот, пусть уведомит, какого веса и в каком количестве потребуются камни, в какой срок и за какое вознаграждение выполнит работу. Дано в Олларии, в день...»
Ричард сжал пергамент так, что тот хрустнул.
— Я не возьмусь за этот заказ.
— Дикон, — Мэтью смотрел на него с тревогой и волнением. — Дикон, это же герцог Придд. Таким людям не отказывают...
— Он не герцог мне! — крикнул Ричард. — Он мне не эр! И не монсеньор! У меня нет монсеньора, и короля тоже нет! И... королевы.
Вдруг стало трудно дышать, как давно-давно, в детстве, но он справился с собой.
— Напиши, что я занят. Что болен. Что не могу взяться за такую работу. Нет, Мэтью.
НОВОЕБраться за заказ Придда Ричард отказался наотрез. Не хотелось даже отвечать на письмо: Мэтью хорошо читал и считал, но писал с такими ошибками, от которых мэтру Шабли стало бы дурно.
Он сидел в шаддийной, бездумно разглядывая улицу. Мэтью вертелся где-то в кладовке, помогая Фрэнки: в колесную мастерскую он забыл и дорогу с тех пор, как прослыл «мастером Мэтью».
Останься Ричард в гильдии, такая подмена ему с рук не сошла бы. Нынче, однако, ему не было дела до гильдии, хотя Фрэнки и предсказывал, что рано или поздно придется переехать.
Ричард уселся на стул у стойки. Фрэнки пододвинул ему чашку.
— Кто Придд теперь в Талиге, ты наверняка знаешь?
— Кое-что, — хмыкнул тот. — На дороге каждый что-нибудь рассказывает, ты бы тоже знал, если бы сидел здесь по вечерам. Герцог Придд — правая рука кансилльера.
— А кто...
— Граф Савиньяк.
Лионель, такой же наблюдательный, как Арно, друг Алвы... Ричард помнил, как они вчетвером пили в кабинете с кабаньими головами на стенах после Октавианской ночи, а потом ему привиделся лошадиный след. А Придд был оруженосцем Рокслея и передавал ему письмо от Катарины, а потом напал на конвой, перевозивший Алву. Правда, впустую: Алва вернулся в Ноху, к Левию и... Катарине.
Все это было так давно, и так живо вспомнилось теперь. Рокэ, Лионель и даже Придд все еще были в Олларии, но ему дорога туда была закрыта раз и навсегда.
Герцогу не подобает лгать, предавать, убивать не на войне или дуэли, заниматься ремеслом. Придд изменил сперва Фердинанду, потом Альдо, Алва уничтожил Барсовы Очи, а он сам...
Ричард вспомнил красный шерл. Камень, однако, был не виноват, его не спрашивали, когда сделали хранилищем яда. Дик не любил делать такие перстни.
— Закрыть, — донеслось до него сквозь тяжелые мысли. Ричард поднял голову: столяр, любитель шадди Фрэнки, приволокся почему-то спозаранку.
— Правда, сударь. Вы да еще пяток человек, — больше к нам и не ходят, проезжие только. Вот хозяин и решил прикрыть.
— Как?! — Ричард не сдержал возгласа. Он мог пить все тот же шадди и дома, но привык к гладким, хорошо выструганным столам шаддийной, к рыжим горшкам с цветами на окнах, к возне Фрэнки за стойкой и запаху жарящихся зерен, напоминавших об Эпинэ. — Если дело в деньгах, я могу...
Фрэнки покачал головой.
— Это не богадельня. Не пьют здесь шадди так, как у нас. Иные даже считают, что шадди здоровье и ум расстраивает. Вон мэтр Джошуа даже в доме его держать запретил.
— Как есть врут! — возмутился Гроссфихтенбаум. — День поработаешь, вечером шадди выпьешь, и как заново родился.
Ричард задумался. Фрэнки как-то сетовал на отсутствие посетителей, но он был с головой погружен в работу и пропустил все мимо ушей.
Столяр покряхтел и отошел со своей чашкой к столу.
— Мы можем переехать, — тихо сказал он. — Мэтью лишним часом пути в столицу не испугаешь, денег хватит. Ты же хотел торговать лошадьми.
— Доживешь до моих лет, Дик, — Фрэнки сделал движение, будто хотел потрепать его по голове, как изредка трепал Мэтью, — тоже захочешь держать ноги в тепле. Староват я становлюсь, чтобы колесить.
Ричард вдруг осознал, что понятия не имеет, сколько ему лет, за годы, прожитые рядом, Фрэнки почти не изменился.
— Если бы люди могли не только пить здесь шадди... что-то посмотреть... — он попытался поймать мысль.
— Что-то забавное? — Мэтью тоже вылез в зал.
— Здесь не ярмарка. Хозяин не одобрит, — возразил Фрэнки.
— Да! — Гроссфихтенбаум стукнул по столу. — Это отличная мысль. Мой брат, что бы ни думал мастер Джошуа, человек высокой души. Если бы он не был музыкантом, то посвятил бы себя церкви. Он пишет реквиемы, кантаты...
— Мы знаем, сударь, — поторопил его Фрэнки.
— Я напишу ему, — торжественно пообещал тот. — Напишу и попрошу написать кантату специально для шаддийной! Кантор нашей церкви тоже любит шадди, он разучит ее с певчими и будет исполнять здесь, скажем, по пятницам.
Отвечать Придду пришлось самому, но вряд ли тот помнил его руку. После вздохов и уговоров Мэтью, что таким людям не отказывают, Ричард запросил двойную цену в надежде отпугнуть, а для правдоподобия — еще и портрет невесты, узор-де необходимо подбирать к лицу.
Гроссфихтенбаум принес долгожданный ответ уже через неделю. Маэстро обещал прислать «кантату для шаддийной» в ближайшее время. Оказывается, он как раз искал идею для шутливой мистерии ко дню рождения герцога Фомы, а стихи к кантате обещал сочинить лично принц-консорт, Марсель Валме. В этом месте Ричард незаметно поморщился.
Чтоб отвлечься, Ричард взялся вытачивать сложную вещицу в гальтарском стиле: четыре полых внутри шара, один в другом. Неизвестно, как делали это древние мастера: шары нельзя было вынуть, не разбив главный. Такая была изображена в книге: Ричарду очень не хватало богатой библиотеки Баллена, и он попросил Мэтью, когда тот в последний раз ездил в столицу, зайти в книжную лавку.
Он не пытался разгадать древний секрет, просто так обточил и отполировал места соединения, что вещь казалась сделанной из единого куска яшмы, густого коричневого цвета, с переливами, какие бывают, если в шадди влить густые сливки и наблюдать, как они медленно расходятся в черноте. Ричард работал и думал, что уже несколько лет не покидал городка, да и из дома выходил не каждый день. Стоило все-таки съездить в столицу самому, у книготорговца встреча с Валме ему не грозит, а купцы и талигойские путешественники попроще вряд ли узнают его в лицо. Кроме того, Ричарду хотелось сравнить свои изделия с работами столичных ювелиров.
Шары перекатывались внутри, если тронуть пальцем, глухо постукивали. Мэтью, как дитя, вечер напролет забавлялся с ними, пока Фрэнки не отобрал.
— Забери в шаддийную, — предложил Ричард и удивился, когда понял, что до сих пор не додумался подарить ему или Мэтью хотя бы пряжку на пояс, пуговицы к камзолу.
Толстый пакет с нотами и текстом кантаты прибыл, и в шаддийной по утрам начались репетиции. На это время Фрэнки плотно закрывал двери и окна, чтобы раньше времени не выдать секрет; певчим было строго запрещено разглашать тайну под угрозой лишения даровых сладких пирожков, которые они получали после каждого занятия.
Ричард слышал когда-то в Олларии подобные кантаты, построенные в виде спора, но эта была ни на что не похожа. Два древних героя обещали сразиться за «божественный шадди, Абвениев радость», воспевая его свойства, и еще ни одна репетиция не дошла до конца без перерыва: от сочетания торжественной музыки и забавных стихов мальчишки-певчие начинали хихикать, кантор колотил их смычком по головам и приказывал начинать заново. Ричард тоже смеялся до слез, пока дело не доходило до арии, в которой проигравший герой оплакивал свою участь, сравнивая себя с бездомным в глуши и с кораблем во тьме.
Финал, разумеется, завершался примирением, торжеством шадди над враждой и ликующей песней скрипки. Фрэнки, слушая репетиции, тоже повеселел.
За всем этим Ричард совсем забыл о Придде — до тех пор, пока перед ним не легла шкатулка с ненавистным гербом и монограммой. Придд прислал и камни, и серебро, и половину запрошенной платы в задаток, а в шелковом мешочке — медальон с миниатюрным портретом. Ричард выронил его, но Мэтью успел подхватить.
— Сущий ангел, — засмотрелся он. — Дик, ты ее знаешь? Она правда так хороша?
— Правда, — мрачно буркнул Ричард.
Делать свадебный убор для Арамоновой дочки?! Может быть, в следующий раз ему закажут орден Франциска для какого-нибудь очередного Валме или Манрика?!
— Не думай про них, — Мэтью подобрался ближе и виновато заглянул в лицо. — Ты же говорил, что камни сами с тобой беседуют...
Аметисты были чистейшей воды, пара потемнее, остальные светлые, играющие при свечах фиолетовыми огнями. Они были прекрасны, Ричард уже видел узор, в который они могли бы сложиться, но одна мысль о заказчике переворачивала душу. В этот момент ему хотелось уехать куда-нибудь вроде Бирюзовых земель, чтобы ничто не напоминало о Талиге и об оставшихся там.
Он еще раз взял бархатный лоскут с камнями, рука вздрагивала, аметисты переливались, как земные звезды. Мэтью когда-то успел обернуться в кухню и обратно, подсунул ему чашку шадди.
— Это я виноват. Если бы я тебя не уговаривал...
— Ты ни при чем, Мэтт. Рано или поздно такое случилось бы.
Шадди горчил. У Фрэнки даже морисская обжарка не обволакивала рот такой горечью. Хорошо, что на Алву работают кэналлийские ювелиры, Ричард не решился бы делать что-то для него за все блага мира.
Время подходило, но браться за аметистовый убор не хотелось. Уговаривая себя, Ричард решил отложить работу до представления в шаддийной. В шкатулке были и ограненные аметисты, и «сырые», розетками. Готовых хватило бы, а сама работа не должна была отнять очень много времени.
За дни репетиций любопытство бюргеров достигло предела, и шаддийная была полна, горожане сидели и стояли вперемешку с приезжими. Мэтью мотался в толпе, разнося шадди и ореховые пирожки, молотым зерном пахло на пол-улицы. Ричард спрятался в углу стойки, откуда можно было смотреть и слушать, не привлекая к себе внимания.
Без указки кантора и хихиканья мальчишек шаддийная кантата была очень красива. Ричард очень хорошо представлял себе Валме, воспевающего, как шадди украшает по утрам тусклый мир, и смеялся вместе со всеми.
Шадди победил, слушатели захлопали, в раскрытые окна засвистели. Кантор сделал знак слушать, и Ричард удивился: кантата закончилась.
— Кэналлийская канцона, — объявил певец.
Видимо, он разучивал ее дома. Мотив исполнялся без слов, и Ричард вздрогнул, уловив знакомое.
«А я спою вам о ветрах далеких...» Рваный быстрый ритм был замедлен и приглажен, но так и пробивался сквозь переделку. Ричард выбрался через кладовку и заднюю дверь.
Все обитатели дома, кроме него, были в шаддийной, в пустых темных комнатах отдавались шаги. В мастерской он зажег свечи, рассеянно перебрал аметисты в раскрытой шкатулке. Обычно этим дело и заканчивалось. Он еще повертел самоцвет в руках: огранено было добротно, дриксенской крестовой розой. В прошлом круге гранили либо так, либо ступеньками, как карас в его перстне. Сапфиры Алвы были обработаны по-кэналлийски, со множеством мелких граней.
Роза, на взгляд Ричарда, не давала камню сиять в полную силу. Впрочем, откуда Придду разбираться в этом? Насколько Ричард помнил, и в фехтовании у него была старая дриксенская школа.
Как можно сделать иначе? Как заставить камень играть красками даже при свечах? Ричард мысленно примерил к нему клиньевую грань, потом грань на шестнадцать. Все-таки сложнее и лучше всего кэналлийская, никто еще не обогнал их в ювелирном, винном, оружейном деле... И в шадди.
Он зажал камешек в тисках и примерился. А что, если делать не просто мелкие симметричные грани, а расположить их в соотношении четыре-три выше и ниже «пояска»?!
Ричард сам не знал, откуда взялась эта мысль: от книг о природе камня, от наблюдений ли за ним. Так еще никто не делал. Опасение было велико, и он взял другой камень, более тусклой окраски.
Ричард не слышал, как Мэтью заглядывал в мастерскую, как поздно ночью вернулся Фрэнки, убиравший шаддийную. До третьих петухов он так и так вертел камень после каждой новой грани, с радостью убеждаясь, что прав, и снова принимался за работу.
Вместо фиалкового венка он сделал звездный. Если бы лучи были прямыми, звезды напоминали бы эсперы, но легкий изгиб создавал ощущение, будто они колышутся не то от ветра, не то от волн, а в центре каждой сияла маленькая лиловая звездочка.
— Как живые, — восхитился Мэтью.
Ричард подумал, что это первая работа, с которой ему будет жаль расстаться
В назначенный срок аметистовый венец и серьги увезли, и Ричард затосковал. Браться за новые заказы не хотелось, а свои идеи куда-то исчезли. Днем и ночью его одолевали мысли о Талиге, от которых не спасал даже шадди Фрэнки.
Они с Мэтью ходили довольные, кантату теперь исполняли в шаддийной каждую пятницу, но и в остальные дни зал не пустовал. Ричард частенько ловил себя на том, что напевает арию про «божественный шадди» или мотив канцоны. Мэтью со смехом рассказывал, что в моду вошла именно кэналлийская обжарка, а девицы-де стали носить кружевные косынки на кэналлийский манер. Ричард не обращал внимания на фасоны мещанских чепцов и косынок, вспоминая то высоту сводов Ружского дворца, то иву на горе перед родным замком, то даже варастийскую жару.
Как-то под вечер разговор снова зашел о заказе Придда.
— Это не последний, — предрек Фрэнки.
— Я не говорил, — Мэтью помялся. — Принцесса, когда в последний раз ей брошку отвозил, ласточку-то, спросила, не желаю ли, мол, в придворные ювелиры податься. Жить во дворце, на полном довольствии.
— Ну и соглашался бы, — хмуро усмехнулся Ричард.
— Дикон, ну не злись, я же как лучше хотел.
Ричард понимал, что Фрэнки прав. Хоть беги из Золотых Земель, но куда? У морисков свои мастера и секреты, в Холте и Нуху говорят на непонятных языках и живут еще более чудно и странно.
— Теперь и в монастыре не спрячешься. Даровал же Создатель талант, — не то похвалил, не то посетовал Фрэнки.
Ричард вспомнил небольшое Крионское аббатство, мирный звон колокола. Еще раз перестать быть собой, украшать самоцветами образа?
Его неудержимо тянуло в Талиг, делать в котором было решительно нечего. Он силился представить себе Надор и Роксли, но виделись только руины, о которых рассказывали беженцы. Поселиться в пещере, как отшельник, пугать жителей призраком былого себя? Или попытаться добраться до Олларии, хотя бы пройти по городу, посидеть у фонтана, заглянуть в Данар? Сейчас Ричарду даже Лаик казалась родным и приветливым местом, благо Арамоны в ней больше не было.
Только особняк Алвы он обошел бы как можно дальше — и дворец. Ричард знал в Олларии одно место, принимавшее всех без разбора и вопросов об имени и звании, — Двор Висельников. О, он мог бы быстро переделывать краденые драгоценности и вынимать из них камни; мог бы изготавливать и фальшивки, которые не сразу отличишь от настоящих, — из книг он знал и эти секреты, хотя статут гильдии строго предостерегал от подобного, а приметы перечислялись лишь затем, чтобы самому не ошибиться при покупке самоцвета. А если суждено будет попасться, что ж, может быть, на суде ему суждено будет увидеться...
Ричард отмахнулся. Эти мечты были достойны унара, к тому же теперь он знал, как назначают королей Двора и кто получает вести обо всем, что происходит там. А случись ему обнаружить себя в Олларии, обвинять его будут отнюдь не в подделке драгоценностей.
Робер полностью оправдан и за мятеж, и за службу Альдо. Но Ричард на подобное надеяться не мог. Пусть для всех Катарина умерла родами, есть те, кто знает правду: Карваль, наверняка Робер, Алва...
Наверное есть кто-то еще, кто — не угадать, и у всезнающего Фрэнки спрашивать бесполезно.
С тоски Ричард попытался взяться за давно задуманное ожерелье из кроваво-красных гранатов, но сам не заметил, как идея изменилась до неузнаваемости. Такое не делал никто и никогда, ни по замыслу, ни по оправе. Ричард сам не был уверен, что это можно назвать ожерельем: тонкая, почти невидимая золотая цепочка спускалась на грудь, и слева на ней алел крупный камень, словно след удара, а от него вниз россыпью-потеком спускались еще несколько. Ричард постарался сделать оправу как можно более незаметной, и гранат выглядел «голым», словно держался на теле сам по себе, готовый вот-вот сорваться вниз.
— Страх смотреть, — Мэтью осенил себя Знаком. — Ты для кого это?
— Не знаю. Такое, наверное, и не купят. Потом переделаю.
То ли запах шадди, который теперь пропитывал дом и мастерскую так же, как когда-то склад контрабандистов, то ли кэналлийская канцона была виновата, но однажды ему снова приснилась далекая, невиданная земля. Во сне она и правда была похожа на шкатулку с драгоценностями. Он шел по морскому берегу, а под ногами вместо песка были самоцветы: рубины, черный и розовый жемчуг — жемчуга было особенно много — топазы всех цветов и многие, многие другие. Ричард наклонился, заметив яркий блик, но это оказалось обычное красное стеклышко, обточенное волнами.
— Вам нужна была ройя, — Алва разглядывал его последнюю работу, держа цепочку на весу. — Ту ройю больше не достать, вам нужна другая.
Ричард не знал, что ответить.
— Ройя — окаменевшая кровь умерших от любви или убитых из-за нее. Ударьте, — Алва оказался рядом, распущенный кружевной ворот рубахи трепало ветром. — Море унесет кровь и превратит в камень.
— А черная ройя? — глупо спросил он. Ни в одной книге подобных легенд ему не попадалось.
— Черная ройя, — кровь предателей. Бейте же, — Алва протягивал ему нож.
— Нет! — крикнул Ричард и вдруг собственное сердце разорвало болью.
Невесть откуда в постели взялась сосновая игла и уколола под сердце, а он еще долго не мог отдышаться, хорошо хоть, что не закричал. Надо будет завтра же нарвать камнеломки и спрятать под подушку.
По утрам в шаддийную доносило звон колоколов, и однажды он почти украдкой зашел в церковь.
Последним местом молитвы, которое ему приходилось видеть, была часовня в доме Алвы. Ричард давно не верил в Создателя и святых, не верил и в олларианских священников вроде Германа или Бонифация, но помнил Оноре. Тот нашел бы слова, способные успокоить душу.
— Вы хотите исповедаться, сын мой? — монах неторопливо вышел откуда-то сбоку.
— Да.
В исповедальне было темно и пыльно, в носу сразу зачесалось.
— Я убил человека.
— Ты защищал свою жизнь? — монах не выказал удивления, словно ему каждый день признавались в тайных убийствах.
— Нет. Она была беззащитна. И носила ребенка. — Не «она», а «они». — Я был переполнен гневом и считал, что истребляю зло.
— Ты раскаиваешься в содеянном?
— Я хочу раскаяться. Но не могу.
Монах замолк, то ли в замешательстве, то ли осуждающе.
Алва знал про Катарину, наверняка знал, но не убил. Почему? Тоже знал, что королева лгала всему свету? И почему он не расправился с ней сам? Почему оставил королеву на троне, отпустил Робера, отпустил его самого?!
Робер после Сагранны как-то обмолвился, что предпочел бы погибнуть вместе с Мильжей и Луллаком, Ричард не знал, кто это.
Удаляясь в лодке с того самого корабля, Ричард тоже хотел умереть. Может быть, это была такая месть? Кого оплакивала королева на самом деле? Эгмонта? Нет, в это он больше не верил. Джастина Придда, которого называли ее любовником? Может быть, но Джастин и Алва...
Мысли пронеслись у него в голове бурей, а монах наконец очнулся.
— Милость Создателя безгранична. Молись ему о покаянии, и спасешься.
Арчибальд предлагал ему развеяться — съездить вместе за «сырыми» камнями, но Ричард решил навестить наконец столицу. Пусть это не Оллария, и даже лучше, если непохожа на нее, но шум города должен был отвлечь от мыслей и снов.
Он волновался, будто снова собирался в Лаик: так отвык от дорог и чужих людей, и не было рядом Эйвона. Мэтью поехал бы, стоило только попросить, но Ричард напомнил себе, что встречал более страшные вещи, чем дорожные трактиры.
Урготелла оглушила и завертела. Она была богатой, вычурной, веселой и очень напоминала Валме.
Ричард долго бродил по городу, резко сворачивая, если слышал талигойский выговор, и наконец забрел в лавку книготорговца.
Здесь было тихо и почти безлюдно. Хозяин принес несколько старинных фолиантов о камнях и одну новую книгу. Он просматривал их не спеша, отложил прочитанную еще у Баллена. «Выдержки из кэналлийских трудов о самоцветах», — эта, пожалуй, пригодится. Новая, еще слабо пахнущая краской, называлась «Описание орденов урготских, фельпских, талигойских и прочих стран». Орден святого Франциска, святого Фабиана, Талигойской розы...
Он поспешно перелистнул страницу и уставился на новую картинку.
«Орден святой Катарины, учрежденный королем Талига Карлом Олларом в третий год Круга Ветра»...
Орден представлял собой бант с подвеской-гиацинтом. Карлом Олларом?! Оллару в третий год не было и десяти лет! Святой Катарины?!
Ричард хотел было швырнуть книгу, но только захлопнул резко, и одновременно с хлопком над ухом раздался голос:
— Согласен, исполнено без особого вкуса. У вас вышло бы лучше.
Он незаметно ущипнул себя, надеясь, что это очередной сон, но тщетно.
— Удачная встреча, не правда ли, — герцог Алва раскланялся, словно на приеме. Хозяин вытаращил глаза, глядя, как вельможа в урготском бархате и драгоценностях кланяется молодому человеку в скромной куртке.
— Видимо, мое письмо пришло в ваше отсутствие, — Алва подтолкнул Ричарда к двери и резко шепнул: — Не стойте истуканом.
— Дик, на тебе лица нет! Ограбили в дороге, что ли? — Мэтью всплеснул руками.
— Я скоро уеду снова. В Кэналлоа.
— Спятил? — буднично поинтересовался подошедший Фрэнки.
— Я встретил в Урготелле герцога Алву.
— Иди-ка в дом, я сам распрягу, — Фрэнки подтолкнул его к крыльцу.
В доме он первым делом сварил черный шадди, поставил перед Ричардом, сел напротив и только тогда кивнул:
— Рассказывай.
— Без меня не приходило никаких бумаг?
— Приходило, — Мэтью вздохнул и снял с верхнего шкафчика пакет с вороном.
Алва сказал правду, и Ричарда это почему-то удивило.
...Ричард не успел опомниться, как оказался в карете, мельком удивился, что Алва не верхом. В лавке он не разглядел его против света, теперь за задернутыми шторками было еще темнее, и это неприятно напомнило путешествие из Олларии в компании Хуана.
— Добрый вечер, юноша. Или вас теперь надо называть мэтром Матиасом? Вы проглотили язык?
— Откуда вы...
— Валентин Придд был так любезен показать мне письмо урготского ювелира.
— Придд не узнал мою руку.
— В его доме вы не оставляли своих бумаг. Вы по-прежнему неосмотрительны, Ричард.
Ричард вспомнил, что среди черновиков указов была пара сонетов, и от всей души понадеялся, что Алва просто сжег бумаги, не разбирая. Он пытался разглядеть его лицо, но света было не больше, чем в корабельном трюме.
— Что вы намерены делать? — пусть Алва насмехается и отпустит наконец, а дальше хоть в самом деле беги в Седые Земли.
— Заказ, — в полумраке блеснула улыбка. — Видимо, мое письмо пришло в ваше отсутствие.
— Орден святой Катарины? — Ричард вовремя проглотил прямой отказ. Может быть, если разозлить Алву дерзостью, он просто выбросит его из кареты.
— Вы не дочитали ту книгу. Орден святой Катарины — женский, а принцесса Елена слишком умна для него. Я хочу, чтобы вы отправились в Кэналлоа...
— Герцог хочет, чтобы я выполнил для него каменную мозаику в Алвасете.
— Ты можешь не ехать, — Фрэнки говорил очень тихо, почти шепотом. — Нам не впервой тайно сбегать. Алва не ясновидящий.
— Я дал слово, что в течение месяца, как только завершу дела, отправлюсь в дорогу.
— Слово? — Алва усмехнулся. — Чье? Герцога, контрабандиста, ювелира?
— Повелителя.
Даже в темноте Ричард почувствовал пристальный взгляд.
— Кэналлийских ювелиров там не нашлось, что ли, — Фрэнки ссутулился. — Может, Мэтью с собой возьмешь?..
— Я с радостью! — подскочил тот.
— Не надо. Хочешь, поезжай так, сам.
— До Кэналлоа провожу точно, — Мэтью уперся. — С Алвой, может, и обойдется, хотел бы убить — давно убил, а в дороге всякое может быть.
— Хорошо.
Незавершенных дел у него и не было. Ричард выговорил время только для того, чтобы прийти в себя, а теперь даже пожалел, что оттянул неизбежное.
@темы: Фик, Джен, Драма, General, Миди, G - PG-13, Фест Р.О.
Персонажи: семейство Окделлов
Рейтинг: G
Жанр: Юмор
Краткое содержание: Если бы в мире Кэртианы существовал "день смеха"...
читать дальшеУтро было вполне обычным – солнечный луч, пробившись сквозь облачную дымку и мутное стекло, нагло разгуливал по выцветшей стенной обивке; сквозняк еще наглее лез во все щели, выстуживая и без того холодную спальню, камин в которой так давно не топился, что остатки золы в нем казались инеем; с нижних этажей доносилась привычная перебранка слуг, кого-то опять отчитывали за нерасторопность. Дикон выбрался из-под одеяла и принялся торопливо одеваться. Матушка наверняка уже в столовой и караулит, кто из домочадцев опоздает к скудной трапезе, именуемой завтраком. Интересно, Айри опередила его или нет?..
Ага, вот она, у двери в столовую. Как мило с ее стороны – дождаться брата, чтобы войти вместе.
Заслышав топот Дика по лестнице, Айрис обернулась и приложила палец к губам. Дик замер и прислушался. Герцогиня Окделл, как всегда, говорила достаточно громко, чтобы стоящих за дверью не было резона упрекнуть в подслушивании – голос ее был отчетливо слышен в холле. Да, это определенно матушка – кто еще в Надоре осмелился бы вещать столь громко и непререкаемо? Вот только… точно ли это она?
- Где прибор для Ричарда? – это явно было обращено к прислуге, накрывавшей на стол. – С какой стати он оказался там? Разве вы не знаете, где за этим столом место герцога Окделла? Тому уже пять лет, как герцогом является юный Ричард, а слуги в его родовом замке так и не удосужились это запомнить!
Дик и Айрис переглянулись, недоумевая, что это нашло на матушку. Решила подсластить пилюлю перед отправкой сына в Лаик, о которой объявила вчера, как о решенном деле, не спрашивая ничьего согласия? Или… Да нет, не может быть - касеры в замке не держат даже для слуг, а чтобы захмелеть с надорского вина – это ж сколько пришлось бы его выпить…
- Принесите тарелку получше для моего дорогого сына, - на сей раз голос герцогини был совершенно неузнаваем из-за несвойственных ему ласковых, заботливых интонаций. – Мария, вы уже отнесли юному герцогу подогретой воды для умывания?
Дик решился наконец войти. Чудеса от этого не прекратились – герцогиня Мирабелла нежно улыбалась сыну, что в ее исполнении выглядело совершенно неуместным, как если бы вздумала улыбаться каменная статуя… ну, например, гарпии. Заботливая гарпия - сочетание несочетаемого!..
- Садитесь же, Ричард, - ворковала мать. – Ну, что же вы?..
Дик нерешительно направился к отцовскому креслу во главе стола. Пять лет никто не смел сесть на это место – во всяком случае, в присутствии герцогини. Что это с матушкой сегодня? Не иначе, это дарованное Создателем чудо: она наконец-то осознала всё и готова признать выросшего сына главой семьи. Теперь можно будет потребовать от слуг, чтобы в спальнях топили как следует, а к столу подавали что-нибудь посъедобнее надоевшей овсянки…
- А ну, остановись! – чуть только Дикон отодвинул от стола массивное кресло, мать вскочила на ноги, и голос у нее был теперь точно такой, как обычно. – С первым днем Весенних Молний, сын мой! Вот видите, и я умею пошутить! Веселый обычай, не правда ли, хоть и языческий?
- Это была жестокая шутка, дочь моя, - пробормотал священник, склоняясь над четками.
- Уж кто бы говорил, отец Маттео! Не вы ли начали это утро с известия о том, что увидели знамение, раскаялись в грехах и переходите в олларианство?!
беты не было )
Мальчик во мгле
пейринг: Рокэ/Ричард, упоминается канонный гет
жанр: драма, романс
рейтинг: pg-13
предупреждения: черновик, юст, ООС, самая незаметная в мире соулмейт!ау; перелом шеи у третьестепенного персонажа, намеренное использование заместительных синонимов; таймлайн событий немного изменен. название из Пика.

10313
мир доброту пытается навязать.
и смешно, и невыносимо.
свет от тебя мозолил бы мне глаза,
не тянись я к нему так сильно.
Отплыли самым ранним утром. Мир ещё не проснулся, тёмный, тихий и жаркий, будто находились они в южных водах, но где именно…
— Не зевай, Рокэ, — весело окликнули его.
Рокэ послушно встрепенулся.
Плотный воздух можно было резать ножом, дышать приходилось почти с усилием. Облизывали губы — Рокэ со страхом, Карлос с предвкушением. Шлюп шёл уверенно, оставив далеко позади одинокий маяк. Фосфоресцирующий в предрассветном мраке, тот был похож на огромный глаз, смотрящий в спину; изогнутый, изломанный ветром, как старый, умирающий хищник, сидящий в безнадёжной засаде. Рокэ повёл плечами.
— Откуда мы вышли… Всё там выглядит заброшенным. Там кто-нибудь живёт? — спросил Рокэ, описав ладонью широкий полукруг. Пальцы закололо от ветра.
— Больше там никого нет, — нахмурился Карлос. Улыбка исчезла с его лица, как будто Рокэ задал вопрос, который не стоило задавать — или ответ на который прекрасно знал. Карлос отвернулся. В рыбацком свитере крупной вязки, в алом шарфе, который когда-то давно связала ему Инес, он был похож на лунатика, одевавшегося в темноте или в трансе. Не похоже на всегда щеголеватого брата.
Рокэ прикусил губу.
— Огни горели, когда мы отчалили от берега?..
Карлос не ответил.
Рокэ ещё раз бросил взгляд на зловещий силуэт маяка. Ветер швырнул прядь его же волос в глаза, и Рокэ отвернулся. Но болезненный молочный свет сиял под веками, отпечатком, недобрым предзнаменованием. Море — сплошная упругая вода, лениво поблескивающая, даже не пенилась. Их легко покачивало, словно море поводило плечами, примериваясь, разломить судёнышко сейчас или ещё поиграть?
— Куда мы плывём? Откуда мы плывём? — неуверенно спросил Рокэ.
Карлос обернулся, и на смуглом весёлом лице сверкнули белоснежные зубы
— Мы....
От неожиданного грохота Рокэ молниеносно схватил пистолет, спрятанный за столбиком кровати — он спал чутко, но почему-то сегодня... Незнакомый голос сдавленно выругался.
Ах да, его недавнее приобретение. Юный Окделл, как видно, отлежался, и теперь принялся громить его дом. Рокэ проводил взглядом разбитые чашки и блюдо персиков, размазанных по полу. Перевязанная рука оруженосца подрагивала.
— Каких кошек вы забыли у меня в спальне, когда вам полагается лежать у себя и героически баюкать свою страшную рану? — Рокэ отпустил пистолет и со вкусом зевнул.
— Не хочу быть вам должным... — замялся оруженосец и мрачно добавил. — То есть, ещё больше, чем есть. Я принёс завтрак.
— Минуй нас пуще всех... — Рокэ откинулся на подушки.
Раннее утро, ещё не взошло солнце. Обычно Рокэ в это время уже вставал, обливался ледяной водой, споро чистил зубы и просматривал ещё горячие от чугунного утюга газеты — но вчера он до глубокой ночи глумился над Килеаном у Капуль-Гизайлей, и вернулся только несколько часов назад. Оставить в покое несчастного мерзавца, который с каждым прикупом наливался свекольной краснотой, не было никаких сил. Если бы Килеан получил удар, а Рокэ не было бы рядом, он бы ни за что себе не простил: пропустить такое зрелище!
Из приоткрытых окон издевательски пахло дождём. В простынях Рокэ нащупал горлышко забытой бутылки, увы, безнадёжно пустой, пахнущей забродившей вишней. Призрак тёплого послевкусия ещё сластил губы, но утро было уже безнадёжно испорчено.
Оруженосец втянул голову в плечи — чёрно-синий колет, который Рокэ заказал за несколько месяцев до дня Святого Фабиана, был ему безнадёжно мал, дорогая ткань трещала при каждом неловком движении. Надо же, тощая надорская мышь взрастила вполне здоровое дитятко.
— Вы ещё не оправились от заражения, а уже портите мне жизнь. Это великий талант, герцог.
Тот забавно насупился, что-то буркнул вполголоса. Акцент плотный: его талиг походил скорее на какой-то горный диалект, впрочем, вполне гармонично дополняющий образ необразованного и диковатого провинциала. Наброшенный красный шарф довершал убогое зрелище и напомнил о чём-то важном, хотя и безнадёжно забытом, поэтому Рокэ спросил резче, чем следовало
— Зачем вы напялили на себя эти обноски? У вас не топят?
— Я не знал, где взять уголь. Если вы забыли, я провёл здесь всего три дня, два из которых лежал в бреду.
— Решив отомстить за своё спасение, вы мстительно разбили мой алатский хрусталь. Похвально.
Выразительная мимика выдавала возраст: он был молод, слишком молод. И выглядел так, как будто выдержал неравный бой с противником, не имея другого оружия, кроме собственной неуклюжести. Рокэ поудобнее устроился на подушках, подобрал с пола алое яблоко с подбитым сочным бочком и продолжил изучать приобретение.
Бледное лицо чистокровного талигойца, даже чересчур бледное, чуть опухшее со сна; бесцветные глаза и пятнистый румянец злости и смущения — единственный яркий акцент во всём непритязательном облике. Серые дрожащие губы, столь же полные жизни и цвета, как сухие стигматы. Ещё и обмётанные лихорадкой.
Да уж.
Рокэ потянулся.
— Раз уж вы перебороли свою совиную привычку спать до полудня, идите в столовую. Я, пожалуй, сыт, но таскать вас после болезни, ещё и лишённого волшебных блинчиков Кончиты, — истинно грех. Где-то в Книге Ожидания этому посвящена целая глава.
Оруженосец выразительно пожал плечами, но на богохульство смолчал — не так глуп, как могло показаться в начале. Хотя не стоит давать ему фору — северяне были печально известны не только своей набожностью.
— Вы читали Дидериха, — сказал Рокэ.
— Разумеется.
— Это был не вопрос, — махнул рукой Рокэ и задумался.
Оруженосцу молчание было внове. Он неохотно поёрзал на краешке кресла и отпил баснословно дорогого аэ, будто это был яд. Рокэ прикусил губу изнутри, чтобы не рассмеяться.
— Поведайте же: вы у нас поэт? Каждому шестнадцатилетнему юнцу положено писать стихи.
— Я не знаю, — оруженосец вскинул на него глаза, и то ли дело в освещении, то ли прав был Хуан: серые глаза действительно хороши, особенно опушённые такими длинными ресницами, — никакой невыразительности, как Рокэ показалось вначале.
— Как так не знаете?
— Я не пробовал…
Ещё один глоток, ещё одна гримаска.
— Может, вам следует попробовать. Вы молоды, скоро будете влюблены, стихи — это прекрасная отдушина.
Серый взгляд скользнул по Рокэ — по запястьям, углу рта. Словно искал что-то — искал ответ на загадку, которую для оруженосца представлял Рокэ, но безуспешно… Наконец, оруженосец завозился, неуклюже поставил бокал и вытащил небольшую книгу в кожаном переплёте.
— Я немного рисую, — сказал он мрачно, словно Рокэ вынудил его признаться под пыткой, и протянул Рокэ не книгу — тетрадь, очевидно.
Рокэ погладил обложку, ещё тёплую от соприкосновения с телом, там, где оруженосец таскал её — неужели на груди, как письмо от прекрасной дамы? Мальчишка, какой же мальчишка. Посмеиваясь, он раскрыл обложку, небрежно прижав ногтем плотные листы и замер. Улыбка замерла вместе с ним, странная, неуместная. Глаза непроизвольно распахнулись от изумления.
Первая страница — неловко смятый угол, словно тетрадь торопливо захлопнули при чьём-то нежелательном появлении. В размазанных, неловких следах подушечек пальцев, в дешёвом угольном карандаше выступала изящная голова девушки, коронованная солнечным светом. Ангельское лицо, угадывающийся чистый взгляд в небрежных мастерских штрихах, спокойный, наполненный экстазом молитвы — или смерти. Быстро положенные, глубокие, вязкие тени, и оазис абсолютного света на плохой бумаге, будто нитка жемчуга, найденная среди нищенских обносков. Всего лишь торопливый рисунок мальчика, почти ребёнка… Но с внезапной абсурдной ревностью Рокэ понял, что поэзии воплощено нём больше, чем во всех трудах Веннена, которые тот написал за всю свою жизнь.
— Кто это? — сухим, хриплым голосом спросил Рокэ, прокашлялся. Отвёл взгляд, словно рукотворное сияние резало глаза.
— Мама, — сказал оруженосец неловко и торопливо забрал тетрадь из открытых ладоней Рокэ, где она трепетала страницами, будто дышала; прижал к себе.
— Я пойду, эр Рокэ. Вы берите… Если хотите посмотреть. Берите, — он отвернул лицо, залитое алым каминным светом и торопливо вышел. Рокэ перевёл взгляд в пламя. И рассмеялся, чисто и звонко — вот он, Первый Маршал, сидел и высокомерно смотрел на оруженосца, который, оказывается, гораздо талантливее, чем Рокэ мог бы даже мечтать — быть в его возрасте. И ведь даже не успел спросить, кто научил мальчишку рисовать, кто надоумил его взять в руки кисть — точнее, мелок. Рокэ потянулся за бокалом и обнаружил, что кончики пальцев словно обмакнуты в ночной мрак за окном. Чёрная пастель мягко ласкала кожу, пахла как чистый огонь. Долгая летняя ночь.
— Что это?
Оруженосец разглядывал чёрно-синий свёрток.
— Вы так вздыхали, что не попали на ярмарку в Мерции, что я велел принести что-нибудь сюда. Пожалуй, этот чепрак будет хорошо смотреться на Соне — это полусестра Моро, умна словно гуигнгнм. Истинная мориска, вы её видели. Послушна и весьма недурно выезжена. Я не Эпинэ, но толк в лошадях знаю.
Оруженосец, кажется, понял, что Рокэ расхваливал лошадь лишь для того, чтобы у него не было нужды вымученно благодарить. И улыбнулся.
— Эр Рокэ. Спасибо, — искренне, кажется. — Она прекрасна.
— Идите, юноша, развлекайтесь, — сказал Рокэ, не поднимая головы. — У меня много работы.
Как-то они постепенно прижились: Рокэ действительно много работал, а оруженосец отчего-то почти не мешал, вёл себя довольно тихо. Рокэ знал, что младший Колиньяр провоцировал его, но оруженосец только некуртуазно дал ему в нос, даже не вызвал на дуэль. Рука у оруженосца была тяжёлая, и кривоносый Эстебан с кислым лицом не раз поднимал Рокэ настроение, стоило увидеть его во дворце.
В основном оруженосец делал вид, что изучает учебники, а сам рисовал, словно умирающий от жажды дорвался до чистого источника. Сбежал из холодного дома, где на такое увлечение наверняка смотрели косо… Он рисовал. И как он рисовал.
Он рисовал Катарину, он рисовал бродяжку с соседней улицы, он рисовал нанятого ему учителя, старого гоганна, который ставил ему руку и преподавал перспективу; он рисовал Рокэ, он рисовал себя, он рисовал сестру, купы деревьев, взлетающих с порывом грозового ветра птиц, подгнившие тыквы и свежие, заволоченные утренней дымкой сливы. Он рисовал Рокэ. Рокэ как ребёнка, Рокэ как женщину, Рокэ как Парсифаля, Рокэ как Сару и себя как Святого Джона, чью голову на блюде с поклоном вручили ей после танца, покорившего её отца... Себя как Сару и Рокэ как Джона, себя как Короля-рыбака, себя как смерть, себя как ребёнка, себя как женщину, себя и не себя. Их обоих, как близнецов, как Лита и Анэма. Как героев всех мифов, известных Рокэ и неизвестных ему. Как аллегорию всего существующего, от ненависти до невинности.
Он не прятал рисунки, он даже не обращал внимания на них, небрежно скатывал законченные листы и бросал где придётся.
Однажды Рокэ показал его тетрадь скучающему Марселю. Он просмотрел всю, от начала и до конца. Потом взглянул на Рокэ, молча выпил и начал просматривать снова, уже медленнее. Рокэ сидел по-кагетски, скрестив ноги, варил глинтвейн прямо в кабинете, разминал в пальцах гвоздику, которая унимала головную боль, поглядывал на Марселя почти с любопытством и неожиданным самодовольством — безусловно, неожиданный талант оруженосца ему льстил.
Марсель раскрыл тетрадь на середине и замер.
Это была одна из лучших работ. Светловолосый, грузный молодой человек, сидевший в тюремной камере, мало походил на Рокэ, — но и был им в то же самое время. Закрытые глаза, усталый разворот головы, болезнь, иссушающее когда-то могучее тело, горечь, которой не было выхода. Марсель взглянул на Рокэ, и тот неохотно пояснил:
— Он знает в Багерлее каждую камеру — честное слово, он проводит там больше, чем некоторые узники. Говорит, перед смертью у них совершенно другие лица.
— Он рисует так, будто забирает на бумагу их души, — негромко произнёс Марсель.
— Он не сможет забрать мою душу, — Рокэ тускло улыбается. — Даже если очень захочет.
Марсель рассмеялся: он, отъявленный лжец, видел чужую ложь так же хорошо, как вы видите —
Пять солнц горели в небе. Распятые туманными рыцарскими мечами, они проливали багровый свет на Олларию. Оруженосец в ужасе и восторге смотрел вверх — ликование новизны боролось в нём со страхом, и Рокэ вдруг стало очень важно понять, что победит — победил восторг. Даже лицо расплылось в восхищённой улыбке. Происходящее было беззвучным. Пока солнца не погасли, в толпе, кажется, даже не дышали. В конвульсиях, истерически пульсируя, на небе скончалось сначала одно, потом второе солнце, умирающая пятиголовая гидра. Небо блеснуло в водах Данара и милосердно заволоклось себя облаком.
Оруженосец потряс головой
— Вы видели? Эр Рокэ!..
— Не вы ли говорили мне что-то про Флавионовы явления? И такое изумление…
— Я хочу это нарисовать, — оруженосец в волнении вцепился в его рукав. — Прямо сейчас, эр Рокэ!
Оруженосец рисовал с уверенностью заскучавшего мастера, набившего руку на одних и тех же тысячах набросков — с той лишь разницей, что рисовал он сразу набело, и в последнее время исключительно собственные романтические фантазии вроде надорских коров с лицами благородных южанок. На сильных руках, освобождённых от гнета закатанной до локтей рубахи в порыве художественного рвения, золотился мягкий русый пушок. Ногти были светлы от яблочного сока, а костяшки черны от пастели, словно попеременно он обмакивал ладони в солнце и тень.
— Ну как вам? — оруженосец самодовольно светился. Из раскрытых окон пахло летом, и лошади счастливо всхрапывали в стойле.
Рокэ подпер подбородок кулаком.
— Это что, Арамона?
Оруженосец обиделся и повыше поднял массивный холст.
— Это ваша Октавия. Думал сделать вам приятно…
— Если бы это увидел Дорак, не миновать вам колодок за ересь. Писали не вы, а ваша юность и дурные решения. И как насчёт заняться делами?
— Вы говорили, у меня нет никаких дел.
— Я передумал. Собирайтесь, мы едем во дворец.
— Вы веселы, как Иов, — страдальчески сказали за холстом. — А я всего лишь хотел поблагодарить вас за Шроссе… Эта дрянь даже на Айри начала посматривать! Ненавижу! — разъярился, но тут же взял себя в руки. — Спасибо вам.
— Я ничего не сделал, юноша. Начальство полковника оценило его пыл, в Гаунау такой талант пригодится больше.
Картина затряслась. Послышался смешок, который оруженосец постарался скрыть кашлем — никто бы не заметил этого тихого фырканья, если бы не прислушивался. Рокэ почему-то прислушивался. Так же, как и оруженосец прислушивался к нему. Странное дело.
— Я перерисую её заново. Всё идёт от ошибок, — авторитетно и важно сказали за картиной. — Без ошибок кем бы мы были? Хотя вряд ли Рихтер говорил так же…
— Вы считаете Рихтера великим? — Рокэ сцепил под подбородком кончики пальцев. — Ради Создателя, опустите уже этот кошмар. Не желаю видеть Арамону у себя в особняке.
Оруженосец не обратил внимания на ремарку.
— Конечно. А вы разве не считаете так же? Он гений.
— Кто вам сказал? — лениво переспросил Рокэ. — Вас в детстве должны были подвести к его картинам и сказать, «Рихтер велик». И ведь я уверен, ребёнку был бы милее забавный примитивизм Османи или гротескная анатомичность Бюссэ. А не безупречное подобие жизни Рихтера — чем точнее, тем ужаснее.
— Монсеньор, я разозлил вас?
— Всего лишь не более обычного. Вы вызываете у меня искреннюю злость с момента первого своего появления, — честно признался Рокэ. — Ещё когда стояли на площади, сжимали кинжал — я знал, что вы захотите убить меня, и я был разочарован тем, что вы не попытались.
— Вы не понимаете, эр Рокэ, — безмятежно сказал оруженосец. — Я не мог убить вас. И никогда не смогу.
Приём был крупным — больше, чем обычно бывало в Малой зале, где слишком тесно от платьев, чужих эго, запаха воска и пота — кто-то то и дело ухитрялся пожимать ему локоть, поздравляя с превосходной кампанией, «заодно избавились и от бириссцев, наглые дикари, браво, Алва!» Тут ходил и Рафиано, который был нужен Рокэ, но так как эсктерриор обладал чрезвычайно малым ростом, высмотреть его в толпе не получалось.
Как и оруженосца.
Разумеется, на всех мероприятиях он ходил за Рокэ словно привязанный. Настырный хвостик. Зазевавшись, наступал ему на пятки, — и вот, милое сердцу неожиданное одиночество.
— Прелестный струнный квартет, говорят, выписали из Алата специально для приёма. Надеюсь задержать их в столице, моя дочь, сударь, вы конечно помните Эрнестину, ей исполнилось двадцать лет, и мы бы так хотели...
Рокэ слушал вполуха, рыскал взглядом — конечно, вот он. Окружён стайкой придворных дам, ярких и безвкусных; южные птички с подрезанными крыльями. Стоял пугливо, застенчиво, как оленёнок перед своим первым (и последним) охотником, доверчиво обнюхивал чёрное дуло ружья, — сын Эгмонта, как ни странно, шумных компаний не любил, предпочитая гулять по городу в обществе приятеля или рисовать. Однако стоило кому-то из дам пошутить, как оруженосец встрепенулся и негромко, музыкально рассмеялся.
— Вот вы где! — эхо от его голоса пошло по балкону, где Рокэ, зажмурившись, вдыхал запах остывающего вечернего города, влажного после дождя. Было тепло, действительно недурная музыка ворвалась в открытые двери вместе со смехом оруженосца, звоном бокалов, весёлым монологом — пожалуй, вечер действительно удался.
— Вот я, — негромко сказал Рокэ, изучая лицо оруженосца — винно-красный рот, румянец, слишком отросшие волосы; изучал его лицо, будто оно было готово выдать какую-то тайну. Не обычные страх, горечь, вдохновение, восхищение — но нечто состоящее из них всех и из чего-то нового в равной мере.
— Когда-то я говорил, что научу вас улыбаться, помните, после вечера у прекрасной Марианны? Похоже, вы освоили это искусство и без моей помощи.
— Нет, эр Рокэ. С вашей, — туманно ответил оруженосец. — Кстати, вы говорили задержать графа. Жестоко с вашей стороны: басни у него, по всей видимости, не кончаются.
— Первое впечатление ошибочно. Он даже забыл о финансах Талига больше, чем кто-либо в Талиге вообще знал.
Оруженосец хихикнул, привалился к балюстраде, прикоснувшись тёплым плечом к его.
В распахнутых дверях виднелись танцующие пары… Одинокая фигурка в цветах Рокслея посмотрела на Рокэ и прочла в его лице что-то, отчего дёрнула плечиком и отвернулась.
В этом крыле полы были не каменные, но красные, выложенные из сердцевины ароматного кедра, — Рокэ следил, как растворяется такой же красный свет над терракотовой черепицей, словно над синекдохальным горным массивом, разминал в пальцах горячую каплю воска. Оруженосец рисовал. В такой ранний час в приёмной было пусто — разве что пара гвардейцев мёртвыми изваяниями торчали у дверей.
Катарина заставляла их ждать, и Рокэ это надоело.
— Пожалуй, придётся навязаться даме без стука, — он критически оглядел белую занавесь, отделявшую приёмную от будуара, и пожал плечами.
Оруженосец посмотрел на него неодобрительно — и так же неодобрительно поприветствовала его Катарина, которая словно ждала его слов, чтобы явить себя миру. Она была в утреннем платье цвета изабеллы, лёгком, оголяющим белые руки, не знающие солнца, волосы собраны, умытое ненакрашенное личико нахмурено. Запахло лавандовой водой и ароматом горячего шоколада — оруженосец за спиной, проспавший завтрак, тихо вздохнул.
— Заходите, Рокэ. Я не ждала вас так рано…
Рокэ жизнерадостно приложился к ручке и по-хозяйски прошёл в будуар. Мягко упавшее полотно отсекло вдох фраппированного оруженосца, задетого таким непочтением к Талигойской розочке.
— Юноша, — негромко позвал Рокэ, любуясь нежной женской фигурой. — На сегодня можете быть свободны.
Катарина аккуратно высвобождала длинные волосы от шпилек, зная, как приподнятые руки натягивают ткань и чётче обрисовывают все достоинства (и недостатки, но об этом Рокэ решил сегодня промолчать). Мраморная грудь в баюкающих плоть кружевах — даже роды не смогли испортить её фигуру девочки-подростка, едва входящей в рост. Некоторых эта невинность возбуждала, Рокэ находил её пошлой, потому губительной для всего безупречного в ином королевского облика.
Безвкусная кровать, скорее помпезное ложе в псевдогальтарском стиле, раскинув когтистые лапы, ждало их обоих. Он отвёл взгляд.
— У нас есть несколько минут, — озабоченно сказала она. — А потом я как бы удивлюсь…
— Прекрасной алой ройе… — подхватил Рокэ и улыбнулся. — Ты знаешь, как тяжело было достать именно красную?
— Ты должен меня ценить, — отрезала Катарина и стянула корсет, с наслаждением вдохнула полной грудью. — В этом и смысл.
Сидя на кровати, Рокэ стягивал сапоги.
— Дай мне что-нибудь взамен. Что планирует благородная партия?
— Ничего, с чем бы ты не справился, Рокэ.
— Меньше разочарования в голосе, моя дорогая.
— Твои волосы роскошно смотрятся на белом шёлке, — мечтательно сказала она и уселась на него верхом, мотнула густой пепельной гривой и лукаво улыбнулась.
На спине, под худенькой лопаткой, у неё было несколько розоватых прыщиков, которые она безуспешно пыталась припудрить и вертелась, как девчонка, раздражённо пыхтя: такой она бывала очень редко и только тогда, когда Рокэ делал вид, что дремлет — пожалуй, он и с ней занимался любовью лишь из-за этих редких мгновений естественности, всплеска её бурной натуры, запертой в клетке, слишком маленькой ей. Точно его оруженосец.
Рокэ перекатился в солнечное пятно, дрожащее на измятой постели.
В отличие от породистых Окделлов, черты Катарины Ариго особой аристократичностью не дышали: матовое лицо сердечком, лицо хорошенькой белошвейки, а не королевы, вздёрнутый носик и белесые ресницы, которые ей приходилось чернить. Никакого значения для Рокэ это бы не имело, не придавай сама Катарина своему надуманному недостатку столько значений.
— Весьма хорош собой. Эти чуть запёкшиеся губы, лихорадочный блеск глаз — ах, юность, — Катарина, кажется, тоже думала об оруженосце, мечтательно потягиваясь. — Спасибо, Рокэ. Не то чтобы ты был лучшим клинком Талига…
— Из нас двоих весь Талиг опробовала только ты, и я смиренно покоряюсь твоей оценке.
— Мерзавец, — она хлопнула его по руке. — Помоги мне с застёжками....
Катари — помятая райская птичка — торопливо заколола волосы, прошлась пуховкой по щекам.
— Бледность тебе не идёт.
Она задумчиво кивнула и взялась за кармин.
— Ты уже спал с ним?
— Это не твоё дело, — Рокэ поправил выбившийся локон и поцеловал ее в горячий завиток над ухом, сглаживая грубость.
Пару раз оруженосец действительно засыпал, пока Рокэ наигрывал на гитаре тоскливые кэналлийские колыбельные. Или падал носом в «Полемику» Аврелия Колиньярского, когда Рокэ за соседним столом в библиотеке работал над «Эдиктом о веротерпимости» для Дорака. Иногда оруженосец говорил во сне, дёргался, и недовольно хмурился, и страницы шевелились от его тихого размеренного дыхания, и наблюдать за ним было поинтереснее многих вещей…
Но Катари об этом знать необязательно.
К паузе он привоскупил немного высокомерия. Катарина понимала такие вещи с полуслова, — вот и сейчас дёрнулось плечико, в золотистый пучок кровожадно вонзилась шпилька с сапфиром. Катарина осмотрительно улыбнулась и рассказала о последней выходке её беспутного братца.
Рокэ слушал без интереса.
Разумеется, оруженосец ждал его снаружи. Сидел, опустив голову, переплетя бледные дрожащие пальцы на остром колене, не моргая, следил за цветением роз на гобелене напротив. Рокэ он не сказал ни слова, даже не обернулся, чтобы насытиться распаренной шейкой Катарины в вырезе жёлтого платья. Впрочем, она его и не провожала. В их еженедельных встречах было больше расчёта и меньше страсти, чем в надоедливых casus belli Гайифы.
Ужин прошёл в молчании. Оруженосец наблюдал за тушёным кроликом с таким вниманием, как будто тот вот-вот обещал дать дёру. Рокэ отложил салфетку, побарабанил пальцами по столу.
— Юноша, я написал письмо. Раз вы не голодны, может быть, отвезёте его по адресу?
Рокэ неожиданно очень захотелось, чтобы он отказался.
— Конечно, эр Рокэ. Кому? — оруженосец с готовностью подскочил.
— Баронессе Капуль-Гизайль.
Мгновенная заминка.
— Разумеется, монсеньор. Эр Рокэ…
Над верхней губой поблескивала испарина, волосы пристали ко лбу, потемнели, завились. Выглядел оруженосец как религиозный фанатик, которого вот-вот поведут на костёр. Рокэ было засомневался, стоит ли, но оруженосец стоял покойно. Смотрел на него, распахнув глаза и ждал от Рокэ чего-то: очередной жертвы, быть может. Жертвы, на которую Рокэ был не готов.
— Эр Рокэ, — набрав воздуха, умоляюще повторил оруженосец. Пытался сказать что-то, что не мог выразить на талиг.
Рокэ вложил горячий от собственной хватки конверт в безвольную ладонь и сомкнул свои пальцы поверх чужих, припорошенных чёрным пастельным прахом. Прикосновение было его инициативой — и всё-таки полностью застало его врасплох: глаза сузились. Оруженосец лишь секундой позже перевёл взгляд на измятый конверт, отреагировал куда как более бурно, по своим меркам: вздрогнул, будто принял киркореллу, а не приглашение в дом самой желанной женщины в Олларии. Сжатый от волнения в узкую красную линию рот обмяк. Оруженосец коротко поклонился и исчез.
Окно запотело до молочно-синего. За откинутой портьерой — зелёное вечернее небо с тавром месяца, древний дуб, вздрагивающий под порывами невидимого ветра, оруженосец. Вот он пришпорил Сону, словно взгляд Рокэ толкнул его в спину. Тень его дрогнула, изогнулась волной на пустой дороге и истаяла.
Рокэ представил его, спящего в изгибе тёплого плеча, укрытого от утра благоуханной завесой чёрных волос, и безрадостно отпил вина. Замер. Хуан, как недобрая весть, возник за плечом.
— Где дор Рикардо?
— Отправил его к Марианне.
Хуан аккуратно наполнил бокал Рокэ и только после этого позволил себе спросить, чуть приподняв бровь — высшая степень удивления, доступная его невыразительному лицу.
— Но зачем?
— Чтобы мальчишка лишился, наконец, девственности, и сбавил любовный пыл. Иначе снимет себе шлюху из Старого города, и потом только и бегать, что лечиться спринцеваниями. Хотя, может, это и не такая плохая идея. Пусть оседлают Моро.
Прочь от респектабельной пасторали сытого квартала — в самые зловонные трущобы Нижнего города, где луна силилась пробиться сквозь ряды бельевых верёвок, склонившихся друг к другу скособоченных крыш, угрюмых разросшихся буков. В публичном доме, куда частенько знать приходила, когда не хотелось телес Марианны или её чистеньких подружек, зарабатывающих на булавки и драгоценные пустячки втайне от мужей. Прекрасные от выпивки женщины в тафте и перьях, безвкусных аляповатых побрякушках целовали его губы, оставляя за собой алые отпечатки и хриплый смех. Сирены сифилиса, как окрестил их Эмиль, блестя глазами, когда Рокэ только привёл его сюда, не поддавайся их чарам.
Рокэ следил, как наливали абсент — эту новинку привезли из Гайифы, и как всё, находящееся на грани запрета, он пользовался популярностью. Щедрый поток залил осколок сахара, зажатый в серебряных щипцах, и пролился в золотистый бокал, как бледно-зелёная морская пена. Слова и реплики сновали в разуме, будто муравьи, толкались в виски. Может, абсент… Полынь, лакрица, сладость, — с каждый глотком голова становилась легче, словно мягкий и свежий морской ветер пригладил волосы, как нежное дыхание.
Рокэ со злорадным омерзением изучал себя словно со стороны — бездумно рыщущие в синеве зрачки, вялые расслабленные губы, нервически стиснутые пальцы. Вино его не брало, а абсент — в самый раз, разве что до сакотты Рокэ не опускался. Всё лишь вопрос времени, — «не мыслю, стало быть, существую». Интересно, что сказала бы Катари, если бы увидела его в этой грязной забегаловке? А оруженосец? Захлопотал бы, как наседка... Воспоминание пронеслось кометой на внутренней стороне век, оставило после себя неясные сполохи, отозвавшиеся привычной мигренью. Рокэ медленно вытащил из бархатных ножен квилон и столь же привычно, будто правил бритву, разрезал подушечку большого пальца до самой мякоти.
Какой бы опасный оборот ни грозились принять его опьяневшие мысли, Рокэ остановил их, сладил с собой, как ладят со слишком норовистым линарцем, хлыстом и болью, как и всегда. Пожалуй, на сегодня ему хватит.
Оллария в предутреннюю пору была самым мёртвым городом, который вы когда-либо видели, и самым неподвижным. Неземная тишина, ни собак, ни детей, ни ранних торговцев, ни фонарщиков, только шаги Рокэ по чистой брусчатке и мягкое раздробленное эхо. Давным-давно укрощённый каналом дикий Данар сонно плескался под мостом, затянутым туманом. Слабый свет освещал город, будто проникал сквозь далёкое зеркало, и на мгновение Рокэ показалось, что он перешёл ночь человеческую и давно идёт по чужому городу-двойнику на другой далёкой бусине, где солнце взято в заложники, а его оруженосец навсегда останется спать в постели надушенной незнакомки.
Измаранный помадой воротник рубахи покалывал кожу. Опьянение спадало. Рокэ шёл по пустым улицам, не глядя до знакомые до набитой оскомины плиты дорог, наступал на хвост предрассветным сумеркам. Вымерзший за ночь город ещё не отошёл от ночного — трупного, предательски скользнуло в голове, — окоченения. Расстроенные ряды облаков замерли над Ружским дворцом. Молчание мира не смог поколебать даже далёкий скрип тележного колеса.
Звуки приречных рынков плескались в воздухе. Сквозь мёртвые, скукоженные переулки и тупички дорога привела его к жизни, впрочем, как и всегда. Размноженный мокрой черепицей рассвет мстительно хлестнул его по глазам, когда Рокэ уже вернулся.
— Вот вы где.
— Вот я, — отозвался Рокэ.
Они столкнулись на лестнице. Рокэ поднимался в кабинет, оруженосец, судя по всему, спускался в купальню. От него пахло женскими духами. Засаленные волосы были грубо и небрежно приглажены рукой. Пунцовел след от чужих зубов — под воротником, где увидеть можно, только если искать. Рокэ искал.
— Вы, должно быть, устали, юноша, — вежливо сказал Рокэ.
— Я ждал вас, чтобы передать ответ баронессы, — дыхание оруженосца пахло анисом и лакрицей — или это было его дыхание? Сложно было разобрать. Аромат такой стойкий, что можно было попробовать его на вкус, — почувствовать кромку золотистого стакана нежной внутренней поверхностью губ. Серебряные щипцы, смех, — глаза оруженосца горели в сумраке коридора как у кошки, ещё чуть-чуть, и зазеленеют.
Он желал извинений, но не знал, как их потребовать — как будто Рокэ был за что-то виноват. Неужели даже Марианна не спугнула воспоминание о Катарине в объятиях Рокэ?
— Благодарю, — Рокэ выхватил конверт. — Идите спать, поговорим завтра утром.
Честно говоря, мальчишка порой начинал его утомлять. Вот и сейчас он хлопнул дверью своей спальни так, что звук разнёсся по всему дому, будто стены были не из дуба, а из бальзового дерева.
На тренировку следующим утром не пришёл ни Рокэ — много работы, ни мальчишка — уехал к кузену.
Что-то скоро случится — Рокэ начал чувствовать. Как хороший моряк, он мгновенно оценивал перемены в атмосфере. Затишье, как перед грандиозной дракой, ссорой братьев, что оканчивается дуэлью; чем-то ужасным, что вот-вот произойдёт.
Оруженосец спустился к завтраку замечательно зелёный, и Рокэ даже отставил чашку с шадди.
— Давно ли вас тошнит по утрам?
— Это ничего, эр Рокэ. Только не шутите… пожалуйста. Похоже, отравился какой-то гадостью, когда мы обедали.
— С Лараком? — кто там следующий претендент на надорских овец?
— С Приддом. Чтобы я ещё раз… — невнятно сказал оруженосец и потянул в рот поджаренный хлебец, взмахнул рукавом. До Рокэ донёсся удушливо-сладкий запах.
— Всю ночь ели сладкое? Один раз колет вам уже перешивали. Хотите ещё?
— Терпеть не могу, — возмутился оруженосец и отпил воды. Зубы выбивали дрожь.
— Не врите. С кем вы были?
— Встречался с Приддом.
— Валентин Придд уехал из столицы ещё на прошлой неделе.
— Эр Рокэ, не может быть, я видел его своими глазами!
— Лгать вы научились: даже огонь в глазах горит. Но проверять ложь стоит получше. Как поживает эр Август?
Оруженосец жадно и неряшливо пил, — отёр губы и мрачно перебил:
— Я видел Валентина и говорил с ним позавчера. Хотите верьте, хотите нет.
Перстня Алва, одолженного взамен проигранного фамильного кольца, не было. Оруженосец носил его не снимая, даже когда вернул свой карас, — Рокэ не потребовал кольцо обратно — но после вечера у Капуль-Гизайлей не надел ни разу.
Рокэ стало смешно.
Оруженосец на него обижался — это было непривычно и в какой-то степени умилительно. На Рокэ никто не обижался с тех пор, как ему исполнилось семь. С семи лет его воспитывали как взрослого и спрашивали как с взрослого — а когда умерли братья, свободы лишили совсем. Рокэ ненавидели, обожали, подлизывались, задабривали и боялись. Оруженосец не подлизывался, не задабривал и совершенно почему-то не боялся Рокэ. Он ел, не поднимая головы, не тратил его деньги, гордо перебиваясь и высчитывая какие-то гроши, одалживался у кузена или дурачка Феншо; старался не попадаться на глаза самому Рокэ. Это было удобно, и всё-таки Рокэ был недоволен. Он и сам успел привыкнуть к сосредоточенному сопению под дверью, когда оруженосец слушал, как Рокэ играет, не решаясь войти; к тренировкам, где серьёзная мальчишеская мордаха озарялась редкой случайной улыбкой, когда Рокэ чуть-чуть поддавался. Успел привыкнуть к восхитительным рисункам, топоту по утрам и истинно северному, сиречь несуществующему чувству юмора.
Теперь оруженосец смотрел сквозь него, улыбался или хмурился — в зависимости от того, что пристало случаю, а живости и участия в его гримасах было столько же, сколько в морской воде, равнодушно набегающей на песок.
Рокэ потёр виски. Головная боль вкрадчиво звенела в висках, обещая грозу и молнии.
Белая пена, холодная зелёная вода, соль, собирающаяся на лице, превращала ресницы в длинные тяжёлые стрелки. Свобода. Непредсказуемость — воду надо было приручать, воде нельзя было доверять, воду можно было лишь любить, истово и самозабвенно. Только тогда она разрешала быть в себе. Карлос, шутник и болтун, чувствовал это. А их отец, который в молодости ходил под парусом — нет.
Так же Рокэ приручал и оруженосца. Учил фехтованию, обхождению в обществе; учил пить тюрэгвизе и играть в карты, не теряя головы (бесполезно): на лице оруженосца были написаны и восторг, и разочарование, когда приходила плохая карта. Рокэ нравилось смотреть на быструю смену эмоций, пить резкую настойку, смягчённую мёдом, остающуюся на языке острым сладостным послевкусием, вкрадчивым обещанием, пока оруженосец делал вид, что не обижается очередному проигрышу; вихрастый, растрепанный, похожий на осеннего воробья. Однажды Рокэ зачем-то взял и проиграл, только чтобы посмотреть, что будет — оруженосец был собой чрезвычайно доволен.
…Всё ушло в прошлое. Что делать, Рокэ не знал. Извиняться было, разумеется, не за что — а если бы и было, Рокэ Алва никогда и ни перед кем не извинялся.
Осенние Скалы, дрожа, перешли в Ветер, потом в голубые холодные Молнии. Голые, как старые кости, ветки деревьев переплетались сквозь клочья мутного тумана за окнами дома, где — внутри — Рокэ и оруженосец старательно избегали друг друга, говорили ни о чём или завтракали в полном молчании. Однажды оруженосец прислал записку, в которой сказал, что вернётся утром — и действительно вернулся. С очередным засосом на бледной шее, разорванным воротом рубахи; перехватил красноречивый взгляд Рокэ и независимо отвернулся.
Рокэ привык не запирать двери в кабинет: пока луна старательно наливалась светом тускнеющих от такого соседства звёзд, Рокэ пел и следил за тем, как дрожит кинжально-острая полоска света в темноте коридора… Оруженосец не пришёл ни разу.
А потом оруженосец попытался его убить — во всяком случае, так показалось Рокэ.
Кольцо было ему тесновато. Он машинально крутил его, оглаживая край золотой зарницы. Под металлическим ободком была тёплая и нежно сливочная кожа, натёртая металлом — несла на себе оттиск веса и цвета тяжёлого рубина. В камине уютно трещали дрова. У чёрного входа какая-то женщина кокетливо смеялась над шуткой, произнесённой мужским баритоном. Рокэ ждал смерти с клиническим любопытством энтомолога, препарирующего последний экземпляр прекрасной бабочки, — выйдет ли в этот раз или нет? Наверное, нет. Мало у кого получалось убить его, Рокэ.
— Это не ваш камень. Я бы предложил опалы.
Повелитель Скал, конечно, знает о камнях всё.
С собой оруженосец впустил сквозняк. Книга, лежащая у Рокэ на коленях, беспомощно затрепетала листами и побеждённо затихла — когда оруженосец, небрежно поддёрнув штаны, опустился в соседнее кресло и уставился в пламя.
— Налейте мне вина, и себе тоже, — велел Рокэ. Голова болела сильнее обычного, от оруженосца тянуло озябшим, но различимым духом ладана, гусиного жира и воска, неестественной сладостью, и хотелось закончить со всем этим побыстрее, но оруженосец только безразлично стиснул львиные морды подлокотников. С заляпанных грязью сапог, которые он не потрудился отряхнуть, капало, и теперь парочка ангелов на безвкусном, но всё равно любимом ковре открывали Рассветные врата для чёрно-кирпичных клякс.
Черное сукно колета лаково блеснуло на свету, дорогая ткань мягко облегала плечи, бледную, в голубых прожилках кожу неожиданно трогательно тонких запястий. Отблеск каминного пламени выпутался из темноты, осветил крестовину застарелого крысиного шрама, перечёркнутого кинжалом Рокэ, которым он когда-то выпускал заразу из вялой, доверчиво подставленной ладони, и, как в алом затоне, утонул в перстне Ариго.
Рокэ смотрел только на шрам.
— Помню, как вы терпели боль, мазались какой-то дрянью. Когда-нибудь вы поймёте, это не героизм, это глупость? Кому как не мне знать разницу между одним и другим. Бессмысленный стоицизм губителен, цвет северной нации и так уже изрядно побит этой заразой. Кому как не вам это знать.
— Вы полагаете себя аполитичным, а говорите точно как Лучший Человек. Или так не говорят? Вы выступаете единой массой. Лучшие Люди... – устало сказал оруженосец. Рокэ нахмурился.
— Не вам указывать мне, во что мне верить и кому служить. Тем более, вы забываете, что я тоже рождён Человеком Чести. Мы с вами похожи.
Когда Рокэ брал его себе, он уже прекрасно знал, что именно ему предстоит быть тем самым глупым стоиком, а сыну Эгмонта — медвежонком, что выгрызет его сердце. Хищный опасный зверёк, любовно спрятанный под колетом от строгого учительского ока. Acte gratuit вполне в духе Алва.
— Всё это ваше бегство в фантазии, которыми вас кормит Штанцлер и королева. Я знаю, вы ведь даже не испытываете ко мне настоящей ненависти, всего лишь используете смерть отца как почетный трофей в попытке вызвать у меня жалость? Угрызения совести? Что? Я не жалею о его смерти. Будь у меня шанс, я бы поступил так же… А вы даже не спросили, как он умер. Ни разу.
— Я прекрасно знаю, как умер мой отец, — ответил оруженосец, и Рокэ рассмеялся.
— Ну разумеется. Разумеется, вы знаете.
— Не я сбегаю в фантазии. Мой эр и Первый маршал Талига должны быть одним человеком, а не двумя личностями, что случайно сталкиваются в проёме двери и расходится своими путями. Вы то отталкиваете меня, то снова даёте… надежду.
Рокэ безмолвствовал.
— Я очень плохо себя чувствую, эр Рокэ, — спокойно добавил оруженосец. Внезапно загустевший акцент придал его словам необходимую точность свистящего в воздухе топора. — Буду благодарен, если вы отпустите меня пораньше. Я ведь всё равно никогда вам не нужен.
Очертание его лица мерцало в полумраке. Ни одной свечи не пробивало душный сумрак между их креслами, его замершие на подлокотниках кисти, будто выточенные из слоновой кости, погрузились в темноту. Яблочное полено с шелестом рассыпалось на угли.
— Узнали неприятную новость? — с искренним любопытством спросил Рокэ.
— Да. Человек, которому я доверял, меня предал. Я смотрел ему в глаза, а он смотрел в мои, мы разговаривали, и я думал, «знает ли он, что я собираюсь сделать?» И он думал то же самое. Забавно.
Он мягко рассмеялся и хлопнул ладонями по креслу, приласкав оскалённые, покрытые позолотой пасти, встал, чуть пошатываясь. Вкусно зашипела пробка, алая струйка стекла по тонкому горлу фужера, потраченная зря неверной рукой. Прикосновение его горячей влажной кожи было неприятным, но Рокэ принял бокал и потянул над ним носом.
То самое, ещё из Алвасете привезённое дедом. И такое вино отравить… — вот, где грех, с сожалением подумал Рокэ.
Происходящее перестало его забавлять, а значит, перестало существовать. Как актёр, который стремится покинуть сцену до того, как сменят декорации, он глотнул вина, смочив губы, и отставил бокал. Оруженосец поднялся, словно по команде — сложил ладони за спиной. Кинжал вызывающе остался в ножнах.
— Вы можете быть свободны, — равнодушно сказал Рокэ. Голова болела, в глаза словно песку насыпали, хотелось выпить дурной касеры и спать, спать целую вечность….
Рокэ отвернулся от оруженосца — смотреть на него не было никаких сил, ещё мгновение, и Рокэ бы его ударил, в солнечное сплетение, затем от весёлой злости саданул бы коленом по подбородку. И нарушил бы самый незыблемый принцип: не избивать слабых и детей. Оруженосец был слабым и был ребёнком.
Рокэ набросил плащ, проверил, вычищен ли клинок у шпаги — оруженосец хорошо постарался, шпага блестела, как луч месяца, хитро пойманный в бархатные ножны. Собственно, непонятно, с чего Рокэ так разозлился? Всё было предрешено давным-давно.
— Не покидайте особняк, пока я не приеду, — сказал Рокэ, запнулся. Оруженосец молчал — тяжёло уселся в кресло, обмякнув, опустил голову.
Что-то было не так. С этого дурака сталось бы отравить сначала себя, а потом и своего эра.
— Хуан, — негромко сказал Рокэ. — Подойди.
Он отбросил шпагу и опустился на колени — оруженосец не притворялся, а честно потерял сознание. Хуан беззвучно возник за спиной.
— Отравил? Или отравился сам?
— Пока не знаю, — сказал Рокэ, запрокинул чужую горячую голову — мутные белки глаз, иссохшие губы, потный лоб; сладкий до тошноты запах, от которого сводило скулы и образовывалась во рту горькая слюна, стоило лишь втянуть его ноздрями...
Височные венки сильнее выделились под кожей, на губах расцвел и тут же лопнул пузырёк слюны, прозрачный и будто бы невинный в распаде своего хозяина, кулём осевшего в руках Рокэ. Желтоватая кожа была тёплой, неприятно тёплой, как будто кровь пульсировала под самой поверхностью, готовая прорваться наружу. Кольца волос потемнели до тёмно-русого, прилипли ко лбу и щекам, словно морские водоросли или экзотическая татуировка. Рокэ торопливо вспорол рубашку — та же желтоватая кожа, и лишь у пупка — крошечное розовое пятнышко.
Всё было очевидно. Температура, потеря аппетита, снулый вид, запах, галлюцинации — а Рокэ и не заметил. Слишком уверенный в том, что оруженосец вечно врёт…Теперь, если он умрёт, виноват будет только Рокэ.
— У него тиф, — скучным голосом сказал Рокэ, механически закатал до локтей рубаху.
Оруженосец лежал на ковре. Обмякшая кисть, лишённая кольца сжималась и разжималась — оно валялась тут же, молния продолжала бить в алое, словно издевалась. Носком сапога Рокэ отшвырнул перстень Ариго прочь, в полумрак, как мерзостное насекомое.
— Хуан! Горячей воды, карболку, корпию. Пришли сюда Дедала, у него практика в Посольском квартале, если мне не изменяет память. Вели, пусть в спальню герцога Окделла принесут все канделябры и подсвечники.
— Соберано, если он успел вас отравить, вы доживёте только до утра... — если не займётесь собой, не договорил Хуан, но это было понятно без слов.
— Зато до утра я пойму, выживет он или нет. Быстрее.
Оруженосец не умер.
Рокэ не спал десять дней, не отходя от чужой постели, изредка урывая две-три минуты отдыха, и лишь после того, как оруженосец сам довольно споро умылся и пожелал вина и пирожных, дошёл до своего кабинета и уснул прямо в кресле, прижав к себе «Слезу», словно мать — потерянное дитя.
Морской туман пах терпко и горько, как слеза. Небо было противно-жёлтого, больного цвета, а вода почему-то чёрная. Странную эту несовместимость он принял как должное, с пониманием, это сон — и все таки нет. И небо цвета подтухшего желтка, и духота, и сильные порывы теплого ветра, и дождь, нагоняющий их, и темнота за правым плечом. Всё было сном и в то же время нет. Карлос заговорщицки подмигнул.
— Куда мы плывём, Карлос?
Его слова снесло ветром. Гроза опустилась на них, и от неё было не сбежать. Высокий шторм крался за ними, всё ближе и ближе.
— Помоги мне!
— Как я могу, Росио? — Карлос пожал плечами и откинул с лица волосы, грациозным ленивым движением. Улыбнулся. — Я же мёртв, — шепнул Карлос и исчез.
Лопнувшие мозоли сочились сукровицей, руку дёргало, жгло, будто в мягкую уязвимую мякоть ладони укусила злобная предзимняя оса, и Рокэ предстояло сражаться с грозой одному.
Проснулся он на рассвете или на закате, если судить по робкому свету в высоких окнах; голодный, как молодой волк. В спальне было темно, свет падал сквозь щель в портьерах цвета марсалы, словно нож. По другую сторону угадывалась обнажённая по ранней весне ветвь вяза и пара взъерошенных от весны скворцов.
Рокэ повернул голову, прошуршав волосами по высокой подушке, и таким же шуршанием с готовностью отозвался мелок по неуверенно устроенной на чужих коленях планшетке. У кровати сидел оруженосец и рисовал что-то с таким тщанием, что даже не заметил, как Рокэ стал наблюдать за быстрыми движениями его порхающих пальцев. На мгновение оруженосец оторвался от листа и затуманенный его взор упал на Рокэ — и тут же прояснился. Слабая улыбка прошла по лицу.
— Вы долго спали, — сказал оруженосец. — Хуан чуть не избил меня, думал, я отравил вас, «соберано такой сильный, что яд подействовал только сейчас». А я думал, вы заболели. Хотел послать за священником. Но потом я понял, что не знаю, во что вы верите — и верите ли вообще.
— Не верю, — солгал Рокэ и рвано закашлялся. Голос исчез, как блеск из поеденной ржой стали, оставив после себя хрипящую тень. Что-то в его голове, мутной от сна, словно таяло: вечная боль вернулась, будто так и должно быть. «Ты меня звал? — хотелось спросить Рокэ. — Я тебя слышал».
Оруженосец распахнул тетрадь, будто выпустил из ладоней палевых и чёрных голубей. На развороте грубые чёрные наброски спящего Рокэ. Оруженосец изобразил его красивее, чем есть на самом деле, хладнокровно подумал Рокэ. Почти андрогинное узкое лицо, корона чёрных волос на подушке, приоткрытые влажные губы — тщательно прорисованный крошечный блик. Рокэ-с-рисунка казался, да и был, куда живее, чем Рокэ-настоящий чувствовал себя: казалось, грудь спящего сейчас неспешно поднимется во вдохе. Рокэ взял тетрадь и перевернул страницу непослушными пальцами, чувствуя себя медведем, который пытается спрячь кружево.. На четвёртой был сам оруженосец — он нарисовал себя в облике смерти, что тянется к груди Рокэ, белая кость словно разряд света посреди страницы — образ был таким странно-эротичным, что Рокэ даже отвёл глаза. Он никогда не думал о мальчишке в таком ключе, конечно, и неожиданное напоминание было совершенно не к месту.
— Я скажу Хуану, что вы проснулись. Он обещал зарезать меня, если вы не придёте в себя. Мне кажется, это была не шутка.
«Не уходи», — почему-то хотелось сказать Рокэ. Но оруженосец протянул ему стакан мутной воды — по вкусу порошок дроблёного жемчуга, — и поднялся. Покачнулся; пальцы вцепились за столбик кровати, побелевшие от усилия, ещё не оправился от собственной болезни. Тени под глазами, впалые щёки, покрытые трёхдневной щетиной — примерно так выглядел Эгмонт, когда вставал на Линию. Но об этом оруженосцу знать не стоит.
Первый (или последний) луч разбился о дальний загиб речного русла, поплыл по течению, словно плавлёное золото, расточительно вылитое за окно. Тикали материнские ходики, настраиваясь на мелкий деликатный звон.
— Я записал всё, что вы говорили во сне. Подумал, может, это важно, — от дверей сказал оруженосец и прошмыгнул под рукой Хуана.
Рокэ задумчиво полистал знакомую тетрадь. Целые страницы... сколько же дней он лежал? Почерк у оруженосца был такой же текучий, как цвет глаз — буквы то скашивались друг на друга, свирепо проткнутые остриём восклицания, то благообразно усеивали строки каллиграфическим бисером. Узкие межбуквенные промежутки, будто оруженосец по старой привычке экономил бумагу, заставляли символы тянуться вверх и прихотливо изламываться в местах скрещивания, словно на самом деле это были не слова, но зарисованный прихотливый ряд цапель, прилетевших на водопой. На последних страницах манера становилась поразительно небрежной — буквы оседали, расплывались, выпрыгивали, бились в ознобе, будто писавший их мучился с пером не меньше, чем перо с ним.
Когда он ушёл, Рокэ внезапно осознал: вероятнее всего, это был самый благородный поступок, который ради него когда-либо совершали.
— Давно со мной такого не было. Четыре дня сна. И я ещё насмехался над почтенным племенем сов.
Хуан выразительно пожал плечами и молча протянул горячее полотенце. Рокэ посмотрел в зеркало — в мутной серебряной поверхности отражалось заросшее щетиной лицо, а тени под глазами были даже не синими, а фиолетовыми, в зеленцу, как давешний абсент.
Разбиватель сердец, любовник королевы. Видение неземной красоты.
Против воли Рокэ рассмеялся, и оруженосец тут же тихо поскрёбся в дверь, словно ждал. Может, на самом деле ждал и прислушивался, прислонив к двери чуть оттопыренное красное ухо, переминался с ноги на ногу.
— Извольте, герцог Окделл, — объявил Рокэ, — только вашей царственной особы мне не хватало этим чудесным утром. Заодно подайте мне сюртук.
Им было друг с другом слегка неловко, как бывает, когда расстаёшься со случайным попутчиком, но невольно, связанный географическим обстоятельством или закрытыми на ночь воротами города, ещё некоторое время правишь своей лошадью пообок чужой, — выпущенное раньше срока на воздух прощание ещё звучит между, и разговор не клеится.
Рокэ принял сюртук, торопливо накинул и раздражённо нахмурился — он похудел, и теперь ткань сидела не по фигуре, как будто он напялил на себя одежду брата. Да кошки с ним.
— Вас ждут в Фельпе, — подал голос Хуан. — Пока вы отдыхали, — деликатностью его домовладелец никогда не отличался, — приезжали гонцы.
— Фельп потом. Сначала Ариго и гусятинка, — объявил Рокэ. — Пусть седлают Соро.
Оруженосец вслед за ним слетел в вестибюль.
— Эр Рокэ, постойте… Эр Рокэ! — скакнул за ним, словно конь, через две каменные плиты на третью, взвизгнув каблуками по безвинному гладкому камню, и вцепился в его рукав. — Вы куда?..
Несчастный, жалкий подкидыш. Уже в нежном семнадцатилетнем возрасте, опасном рубеже взрослости, оруженосец доставал ему до переносицы, хотя и ссутулился; скорбно свёл острые лопатки под белоснежным льном слишком узкой рубахи. Когда он волновался, то начинал машинально теребить пальцами серебристый край эсперы — Рокэ отметил, что следы от чужих поцелуев совсем сошли.
— Я? Как и сказал, иду побеседовать с братцами Ариго, хозяевами того милого перстенька. Алое вам к лицу, я уже говорил?
— Братья королевы не при чём! Эр Рокэ, Штанлцер… — уже без «эр», отметил Рокэ, — дал мне перстень, но я не травил вас, ну конечно, нет, как я могу, я же вас… — перебил сам себя. — Пожалуйста. Не трогайте Катари и её братьев. Я… я скажу на суде, что всё неправда!
Рокэ остановился, и горячие ладони сразу же исчезли.
— Вы не понимаете, эр Рокэ. Маршал Ги работает. Я не знаю точно, но подозреваю, он приложил усилия к тому, чтобы мы заключили конкордат с Агарисом, сейчас нельзя мешать. Совсем никак нельзя!
— С Агарисом, значит, — сказал Рокэ. — Я ни кошки не понимаю. Но положим, это ваши эсператисткие дела меня волнуют мало. Однако Штанцлер должен ответить.
— Он уехал, пока я болел, — оруженосец отвернул пылающее от смущения лицо. — Покинул столицу… Он солгал мне, когда отдавал перстень, я точно знаю, и когда я заболел, а вы не умерли, понял, что…
— Я до него доберусь, — закончил Рокэ и раздражённо цыкнул. — Ладно, успеется. Но после Фельпа я займусь всеми, кто имел касательство к этой мерзости.
— Эр Рокэ…
— Нет. Вы будете лежать дома, есть пресную овсянку и думать о собственной глупости. И дай Создатель, чтобы к моему возвращению вы успели передумать хотя бы треть.
Фельп провожал его пеклом и тысячей благодарностей — вольный город прекрасно понимал, что если Рокэ Алве придёт в голову повернуться против них, Фельп и Ургот, вероятнее всего, сметёт с лица земли.
Рокэ вяло взмахнул рукой на бесконечные потоки льстивых похвал и во внезапном приступе раздражения послал Моро галопом. Он оставил без внимания слова оруженосца, слишком занятый его болезнью, и теперь наверняка пожнёт плоды своего легкомыслия.
...Рокэ вернулся в столицу с запахом тёплого нежного ветра, пропитавшего кожу, волосы, и зацветающим бутоном морской розы в петлице мундира — а Оллария горела.
В камине тлели яблоневые поленья, Рокэ с удовольствием потянул носом. Оруженосец привычно подал ему вина. Трое серых монашков стояли у стены, один был выгнут подобно вопросительному знаку, покрыт лихорадочными пятнами, второй нервно облизывал губы, а третий полностью ушёл в тень своего клобука, только благостно перебирал чётки красивыми узкими пальцами.
Пахло кровью, «Кровью» и, наконец-то, сладким шадди.
— Сначала спать, потом — всё остальное, — распорядился Рокэ. — Святые отцы, будьте так любезны освободить себя от моего присутствия, моего оруженосца забирайте с собой, только не слишком далеко.
Хуан подал шадди, острый перец и кувшин с карамелью, ловко пристроив поднос на хитроумно выложенную книжную башенку рядом с хозяйским креслом (книги доходили до самого потолока стукко, у Рокэ никак не доходили руки, а оруженосец всё время притворялся, что забыл о поручении).
— Долго?
— До вечера. Потом работа, — отозвался Рокэ. Оруженосец задержался в дверях, следил за ним через комнаты, притворяясь, что не следит — и разве Рокэ не делал то же самое?
— Поздравляю с победой, монсеньор.
Но Рокэ это вполне могло только присниться.
Сонно змеился Данар, перечёркнутый диагоналями света, но свет был не привычный, а тускло багровый, неравномерно пульсирующий, подчинённый собственному такту сообразно с порывами свежего ветра. Пламя то разрасталось, как опухоль в теле города, то сжималось; огненный кот, припавший перед прыжком. Чересполосица гомона простреливалась редким мушкетоном и дисгармоничным церковном звоном, словно целились именно в колокол. Каштаны росли, пробивая корнями мостовую, вздыбленную тут волноподобно, будто кошачий хребет. Дом Ариго горел.
Рокэ стиснул зубы.
— Ваше Преподобие, прошу за мной!
Чёрные глазки Авнира блестели — начальная, тихая ярость бедламита, запертая в тюрьме черепной коробки.
— Будь посему, — глухо сказал он. Рокэ встряхнулся, как пёс, смаргивая с лица воду, фыркнул и непочтительно поторопил будущего мученика в спину.
На первом этаже пламя ещё не разгорелось толком, тянуло дымом, было тепло, но терпимо. Авнир замешкался. Шагать прямо в Закат тяжёло даже для истинно верующиего, Рокэ пришлось помочь: жилистая шея щёлкнула под пальцами, и мертвец осел у лестницы.
Сзади потрясённо охнули.
Рокэ прищурился сквозь дым, выругался вполголоса, запнувшись о то ли стул, то ли о золотое кресло — Ариго любили такую мебель, чем богаче и «царственнее», тем лучше. Компенсировать, что ли, пытались... Дым не исчезал, становясь гуще, несмотря на проклятие. Рокэ нащупал кариатиду с обнажённой грудью (хотя обнажённая грудь и «Ги Ариго» в его сознании не вполне вязались) и заморгал. Конечно. Его оруженосец, невесть как пробравшийся внутрь, смотрел на труп Авнира и прижимал ко рту ладонь.
— Вы...вы его...
— Кошки подери, я же приказал вам ждать на улице! Плач и обвинения во всех смертных грехах — позже. Поняли? Либо идёте со мной, либо я оставляю вас тут, горите пламенем с этим святошей.
— Я х-хотел спасти…
Отчего-то Рокэ разозлился так, что кровь к щекам бросилась: захотелось закатить оруженосцу пощёчину, чтобы побыстрее пришёл в себя, но тот уже взял себя в руки, только посматривал угрюмо.
— Я с вами.
— Вот и отлично, — еще больше рассердился Рокэ. — Идите за мной и не отставайте!
Широкие мраморные пролёты, белеющие плешивые пятна на дорогих ореховых панелях — там, где раньше висели картины, — Рокэ провёл пальцами по выгоревшим обоям с вытесненными гвоздиками. Сквозь хрупкие от жара свинцовые переплёты проникал слабый свет и гомон толпы. За спиной закашлял оруженосец, надсадно, хрипло, слава всем честным святым, близко — Рокэ вспомнил про грудную хворь, недавний тиф — и сжал зубы. Потом. Потом он разберётся с этим дураком, который, будто щенок, лез в пекло, дым и смерть; вечно путался под ногами. Сейчас надо думать о другом.
Рокэ выпустил ворона, который заметался, исступлённо каркая, и вылетел в окно, швырнул клетку и наконец занялся делом — поворошил бумаги на столе, проверил исходящую нишу — ничего, ничего, пусто, пусто, ах, Ариго, жадная тварь, выгреб всё подчистую…
Удар. Рокэ обернулся — оруженосец лежал без сознания, ухитрившись задеть массивный книжный стеллаж, пусто накренившийся в сторону — Ариго увёз и книги, хотя в жизни не открыл ни одну, Рокэ знал об этом достаточно; даже драгоценные пластины выдрал из дверей, судя по светлым сиротливым полосам в тёмном лаке… И оставил на разграбление целый город.
Рокэ потёр виски, и вдруг медленно, медленно к его ногам спланировали несколько листов бумаги — наверное, забыли когда-то на полке вместе с государственными бумагами, да так и оставили второпях. Рокэ подобрал бумаги, бережно перешагнув через оруженосца, проверив пульс — быстрый, неглубокий; и зашёлся в торжествующем кашле.
Красивый брат Катарины — разумеется, красивый, очень красивый, иначе какой был бы в нём смысл, совершил замечательную глупость. Конечно, без этих забытых голых листков Рокэ бы всё равно провернул то, что задумал, но милый Ги чрезвычайно облегчил ему работу. Матовая бумага с водяными знаками леопарда, как его представляли давным-давно — неуклюжей, впрям смотрящей двуглазой собакой, повернувшей рыкающую пасть, однако, непостижимо в профиль. Пустые листы, на которых Рокэ может написать то, что нужно — чтобы медленно и с удовольствием избавиться от этих мерзавцев. Всё-таки от оруженосца был толк.
— Вставайте, ну же, — мягко прошептал Рокэ ему на ухо, вздохнул — времени не было совсем. Парадная лестница горела, он чувствовал, остался только вход для прислуги, спаси Создатель, надеюсь, его не заколотили. Он взвалил оруженосца на плечо, — как ни силён был, но надорский медведь скоро, пожалуй, и отца своего догонит по размерам — оруженосец хрипло дышал ему в ухо и слабо перебирал ногами, пытался идти сам.
Дымно. Рокэ остановился и прижал оруженосца к стене. Тот бессильно запрокинул голову и устало заморгал.
— Опуститесь на пол, — сказал Рокэ и в раздражении отвернулся. Где же выход... Каркнул освобождённый ворон. Потом ещё раз, и ещё, когти заскребли по черепице, потом острый клюв ударил по стеклу — значит, вот она, в двух шагах от них — оруженосец устало протянул руку. Рокэ рывком поднял его и не удержался: взъерошил ему волосы.
Всё-таки выбрались.
Название: Встреча
Автор: Kesseana
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Жанр: драма
Категория: слэш
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Он уполз.
читать дальшеРичард обессиленно прислонился к мокрой стене и закрыл глаза. Он не знал, сколько хорн прошел по этим коридорам, петляющим так, что он уже сорок раз сбивался с направления, в котором двигался. Он не помнил, сколько раз коридор приводил в тупик или обрывался пропастью, и лишь каким-то чудом Ричарду удавалось остаться на ногах и не упасть на острые камни, видневшиеся на дне. Ему хотелось хоть немного отдохнуть, но он понимал, что это опасно: Изначальные твари не дремлют, и им будет очень легко сожрать добычу, пока она спит.
Он почувствовал легкое движение воздуха и обреченно подумал, что накаркал. Сейчас из-за поворота вынырнет очередная тварь, и кто знает, чем закончится поединок, ведь он уже так устал.
Но из-за поворота внезапно появился Рокэ Алва. Он снова стал зрячим, судя по тому, как он остановился и изумленно вздернул левую бровь. Ричард всмотрелся в его глаза, не мелькнет ли там лиловый отблеск, и вздрогнул, когда Алва задал вопрос:
– Не ожидал вас тут встретить, юноша. Как вы здесь оказались?
– Вы сами меня сюда привели, эр Рокэ. Из будуара Катари... Ее величества. Мы шли по Дороге Королев…
Алва нахмурился и перебил его:
– Вы что-то путаете, юноша. В будуаре Катарины мы с вами, конечно, встречались, но после этого вы отправились к прекрасной Марианне, а не куда-то еще.
Ричард устало опустил глаза и прошептал:
– Значит, это были не вы, эр Рокэ. Наверное, это тоже была Изначальная тварь.
– Закатной тварью меня называли неоднократно. А вот чтобы Изначальной – не припомню, – фыркнул Алва.
Ричард, не слушая его, продолжил:
– Такая же, какой оказался Альдо…
– Неужто вы наконец разочаровались в своем сюзерене?
– Да. Нет. Не знаю… Это был не он, я же говорю, что это была тварь.
Алва усмехнулся:
– Вы удивительно последовательны, юноша. Впрочем, как и всегда.
Ричард пожал плечами, поняв, что его уже не задевают подколки бывшего эра. Он думал только о том, чтобы не упасть.
Алва подошел ближе и вгляделся в его глаза. Наверное, тоже проверяет, не стали ли они лиловыми, отстраненно подумал Ричард.
– Юноша, а напомните мне, какой дрянью ваш кузен предпочитал лечить вас от простуды?
Ричард через силу улыбнулся. Воспоминания о первых неделях службы оруженосцем казались теперь такими далекими, словно это происходило не с ним и не в этой жизни.
– Это была дастойка бадиодики, – постарался как можно точнее прогнусавить он. И, подумав, добавил: – Бодседьор.
– Я рад, что чувство юмора вас еще не покинуло. Ну вот что, юноша. Нам нужно идти. Соберитесь.
– Я не могу, эр Рокэ.
– Вы сможете. Хотите, я вас поцелую, чтобы придать вам сил?
Ричард набрал полную грудь воздуха и, выдыхая, прошипел сквозь зубы:
– Вы не посмеете...
Разумеется, в нем нет и толики сомнений. Только резкий рывок холодных пальцев, задержавшихся у лица. Алва медленно провел кончиком пальца по скуле, очертил линию подбородка, его ладонь осторожно легла на шею Ричарда, приближая его к себе.
– Я смею все, неужели вы этого не помните, юноша?
Как странно… Давно ли он вырос так, что теперь смотрит на него сверху вниз? Давно ли он забыл наставления матушки и отца Маттео, и все, что ему сейчас хочется, – это прижать к себе своего бывшего эра и покрыть поцелуями его лицо? Ричард не выдержал и вслепую ткнулся губами ему в щеку. Алва удивленно фыркнул, хватка на шее Ричарда ослабла, и ему вдруг стало неловко от этого острого, но короткого момента близости.
– Эр Рокэ?
Он отстранился. Закатные твари всегда бегут от света.
– Пойдемте дальше, Ричард. Из Лабиринта нужно выбраться как можно быстрее.
О чужой слабости не обязательно рассуждать. Ее достаточно чувствовать.
Автор: snou_white
Бета: Каррьярист
Размер: миди, 4072 слова
Персонажи: Рокэ Алва, Ричард Окделл, ОМП
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: G
Краткое содержание: Ричард хочет перестать быть герцогом Окделлом и начать другую жизнь, но встреча с Алвой в очередной раз меняет все его планы.
Дисклеймер: Все принадлежит В. В. Камше, мы лишь гоним касеру из этого кактуса.
Предупреждения: Постканонное АУ, возможен ООС, при желании можно усмотреть юст. Присутствуют аллюзии с «Мастером и Маргаритой» М. Булгакова.
Текст написан на ФБ-2016
читать дальшеЕму снился хороший сон.
Во сне плескалось море и слышался смех. И еще в нем пахло шадди, слабо, но ясно. Запах этот пропитывал все и чувствовался на языке, придавая поцелуям терпкую горчинку.
Ричард Окделл раскрыл глаза и увидел в чердачном окошке серпик луны. Судя по ее высоте, пора было подниматься. Он еще на минуту закрыл глаза, пытаясь вспомнить сон — странный, счастливый, ненастоящий.
Он старался не вспоминать прошлое, и у него почти получалось, если бы не сны. Иногда они напоминали о действительно происходящих событиях, иногда были такими, как сегодняшний.
Он никогда не был на Померанцевом море и никогда не слышал, чтоб герцог Алва так смеялся. И уж тем более никогда монсеньор не смотрел на него ласково и не приподнимал его подбородок...
А вот запах шадди был настоящим. Он заполонял весь дом и вторгался в сны, Ричарду казалось, что он и сам пропах им с ног до головы.
Аромат был сильнее обычного — значит, внизу его уже ждал кувшинчик свежесваренного шадди.
Ричард хотел спуститься неслышно, но из комнаты напротив его окликнули:
— Дик?
— Ты не спишь, Мэтью?
— Не могу спать, — больной тяжело вздохнул. — Я ведь привык в это время выходить в море...
— Не беспокойся, я справлюсь.
— Конечно. Все будет хорошо.
Спускаясь по лестнице, он в очередной раз вспомнил, как при первой встрече с Мэтью больше всего хотел пристрелить жуликоватого парня-пройдоху...
...Это было более двух лет назад — можно сказать, целую жизнь.
Слова Карваля, вспышка, каменный грохот...
Ричард пришел в себя от тряски и боли и застонал.
— Очнулся? — сказали над ним. — Смотри-ка, Мэтью, никак будет жить.
Он увидел над собой усатое, длинное лицо, каких было много в северном Надоре.
— Кто... ты? И где я?
— Кто я, неважно, а вот кто ты? Лежи тихо, не то раны растревожишь, не довезем тебя.
Должно быть, его подобрали местные, — успел подумать Ричард, прежде чем потерял сознание.
Следующие пробуждения сопровождались болью от перевязок. Его придерживали за руки, поили молоком, пахнущим маком.
Комната, в которой он пришел в себя, была очень белой. Ричард бездумно разглядывал ее. Где-то рядом пахло шадди.
— Где я? — снова спросил он.
— Ну ты живучий, — рядом возник русый парень, по виду его ровесник или немного младше. — Как ты? Болит что?
— Болит, — Ричард прислушался к себе, — не очень.
Он даже не заметил, что к нему обратились на «ты».
— Ты ж Окделл, правда? — парень оглянулся на дверь. — Не ошиблись мы?
— Ричард Окделл, — попытка шевельнуться не удалась, он чувствовал себя слабее новорожденного котенка.
— Мэтью, брысь, — в комнату вошел тот, кого он видел раньше, усатый северянин. — Дай мне с нашим раненым потолковать.
Он уселся у двери.
— Вы спасли мне жизнь, — говорить долго было трудно.
— Мэтью тебя спас, — тот кивнул куда-то в сторону. — Увидел, что дышишь, и пожалел. А что нам с тобой теперь делать, Ричард Окделл? Слухов про то, что в столице делается, много приходит. Привезли тебя в Надор тайно, по всему видать, а искать потом не искали. Нам в господские дела вмешиваться не след.
— Откуда вы узнали?..
— По следам.
— Вы охотники?
— Торговцы, — непонятно чему улыбнулся усатый.
— Я... благодарен вам. Когда я встану...
— Мы сами себя уже наградили, — тот кивнул. — Запонки твои, пряжки продали — лекари даром не ходят. Только мы не воры. Половину нам, половину тебе, как встанешь, все по чести.
— А кольцо? И медальон?
— И их. Ты ж сколько валяешься.
— Кольцо Скал?! Да как вы...
Ричард совершил нечеловеческое усилие, чтоб приподняться, — но только затем, чтоб упасть обратно…
Внизу его и правда ждал кувшинчик с шадди, хлеб и масло. Фрэнки ходил возле дома, Ричард слышал, как он выводит пони.
Шадди был такой, как он любил: кэналлийской обжарки, очень темный, почти что черный. Он слабо пах дымом и жженым сахаром, разгонял сон и прояснял разум.
Ночь была чернее черного, ветер рвал черепицу — в самый раз.
...Рядом появился все тот же Мэтью.
— Напугал ты нас, — доверительно сообщил он. — Я уж думал, помрешь все-таки.
Ричард молчал: о чем можно было говорить с людьми, продавшими перстень и медальон Скал, как простые побрякушки?! Он не сделал бы этого, даже если бы умирал с голоду!
«Только проиграл бы в карты», — напомнил голос Алвы в голове. Дик хотел встряхнуть ею, но вышло только перекатить по подушке.
— Главное, что живой, — болтал над ухом неугомонный Мэтью. — Встанешь, захочешь — с нами останешься, не захочешь — уедешь. А дядя Фрэнки хоть и говорит, а сам бы тебя тоже не бросил. Ты не обижайся, мы ж как лучше старались. Есть хочешь?
Он не ответил, но Мэтью исчез куда-то и притащил чашку молока.
— Пей, — приговаривал он, придерживая голову Ричарда, и тот выпил.
Еще много времени прошло, прежде чем он смог сам взять в руки чашку. День за днем только и оставалось, что лежать и смотреть в окно, где сперва разгоралась заря, потом вставало солнце, потом мерк закат и всходила луна. Из оконца видно было только небо, а встать он не мог.
Легкий запах шадди витал в доме постоянно. Сперва он напоминал об Олларии и Алве, потом Ричард привык.
Иногда он кричал на Мэтью и ругался, срывая злость от бессилия, а один раз, втайне, плакал. Тот с удивительным добродушием пропускал брань мимо ушей и только приговаривал: «Главное, что живой» и «Встанешь — сам решишь, куда идти».
— Мне все равно некуда, — ответил однажды Ричард не то ему, не то самому себе.
Он уже знал, что на троне Талига сидит Карл Оллар, а регент при нем — герцог Алва, и что Эпинэ тоже в столице. Если Робер его не искал — значит, тоже счел мертвым. Что делать ему, лишившемуся дома, семьи и государя? Теперь ясно виделось, какими наивными были его планы обратиться за помощью к Гаунау или Дриксен: Алва разобьет любую армию, да и за кого ее поднимать?
Даже отцовского перстня у него не сохранилось. Не знак ли это? Сам Надор отверг своего Повелителя, а то, что подобрали Мэтью и Фрэнки — только осколки...
Ричард проверил печь, накинул плащ и задул свечу. Пора было выходить.
На улице бесновался ветер, сгибая деревья; Ричард поежился, поднял воротник и занял свое место.
Пони знали дорогу и бежали быстро, несмотря на темноту. До побережья было около получаса, он окончательно проснулся и следил взглядом, как черные тучи наползают на лунный серпик.
Если все будет хорошо, они вернутся как раз к утру.
...Ричард поправлялся, но все чаще молчал, не вступая в разговоры. Пока он болел, зима прошла, и Мэтью пытался его подбодрить, притаскивая в комнату ветки с распускающимися почками или ранние цветы.
— Что это? — спросил он однажды.
— Ветреница, — улыбнулся Мэтью.
— В Надоре ветреница белая, — удивился Ричард.
— Так мы не в Надоре, — засмеялся тот. — Мы уж сколько в Эпинэ, сударь ты мой.
— Почему в Эпинэ? — с вялым интересом спросил Ричард.
— У дяди тут... торговля.
— А чем он торгует? — Ричарду это было почти безразлично.
Мэтью помялся, потом присел на край постели и оглянулся на дверь:
— Свернет он мне голову... Ладно, ты все равно на поправку пошел, скоро сказать пришлось бы. Мы шадди с Кэналлоа мимо таможни возим.
— Контрабандисты?! — ахнул Ричард.
— Контрабанда не воровство, — тот гордо выпрямился. — Мы знаем все дороги вокруг, не боимся ни тьмы, ни моря, ни стрельбы. К тому же товар у нас благородный, шадди — не надорская шерсть... прощения прошу.
Ричард невольно заинтересовался. До того о шадди он знал лишь, что его привозят из Кэналлоа, а туда — из Багряных земель, и быть сборщиком морисского ореха — доля ненамного лучше рабства на галерах.
— Морисский шадди?
— Кэналлийский, — прыснул Мэтью. — Мориски-то с нами не торгуют, только через Кэналлоа. Ну а пока шадди до Талига через таможню дойдет — позолотеет. А мы тут как тут...
Он поперхнулся, прикрыв рот ладонью. В дверях стоял Фрэнки.
— Опять болтаешь? А ну на кухню товар взвешивать, — он отвесил проходящему подзатыльник и подтолкнул. — Иди, иди, не съем я твоего герцога.
Фрэнки уселся напротив Ричарда, расставив колени, сложил руки на груди и лишь потом заговорил.
— Вот что, Ричард Окделл. Лежи, пока на ноги не встанешь, а потом иди куда хочешь. В Талиге, я слышал, тебе не больно рады, ну на Талиге свет клином не сошелся. Твоей доли тебе хватит до Ардоры или Ургота добраться, а там голова и руки есть — не пропадешь.
Он помолчал, ожидая ответа, и неожиданно добавил:
— А хочешь, оставайся. Мэтью щенок еще, но я тоже надорец, а своих бросать негоже. И люди смелые нам всегда нужны...
В лицо дохнуло сыростью, они наконец были на месте.
— Хорошая ночь, — заметил Фрэнки. — В такую береговой теньент носа из дома не высунет. Справишься с лодкой? А то я сам поплыву.
Ричард согласно кивнул:
— Справлюсь.
По морю ходили волны, но это был еще не шторм.
Лодка была надежно спрятана под обрывом, в кустах, и заметить ее со стороны было невозможно. В нее уложили все необходимое, а Фрэнки отвел пони под обрыв, чтобы укрыть их от случайного взгляда и ветра: ждать им предстояло довольно долго.
...Сил хватало лишь пройти от кровати до двери, и Ричард предпочитал сидеть. Теперь из окна ему видна была верхушка колодезного «журавля» и макушки самых высоких деревьев.
Мэтью по-прежнему то и дело забегал к нему спросить, не надо ли чего, если дядя не забирал его в поездки за «товаром» или не заставлял взвешивать и помогать при обжарке. Когда они уезжали, в доме было особенно тихо и скучно.
— А почему ты попросил меня забрать? — полюбопытствовал он однажды.
Мэтью смутился до краски в лице:
— Я... тебя узнал, видел раньше... и вспомнил. Ты, может, брат мне.
— Что? — Ричард от неожиданности даже подскочил.
— Матушка моя, Дженни, лесничиха надорская... герцог Эгмонт к ней наезжал, я его помню...
— Неправда, — Ричард свалился обратно. — Этого не могло быть. Отец не стал бы!
— Правда, — уперся Мэтью.
— Правда, — подтвердил Фрэнки. — Ездил герцог к моей сестрице. Не раз бывало, только я товар привезу, смотрим — скачет. Еле успевали все в подвалы прятать, туда-то он не заглядывал. Зато никто другой к Дженни не совался ни с лаской, ни с обыском.
— Она обманывала его.
— Разве это обман? Других гостей у себя не привечала, а что до товара, так я-то ей брат, как-никак.
— А... где она сейчас?
— Умерла, — нахмурился Фрэнки. — Здесь, в Эпинэ, умерла. Когда герцог погиб, герцогиня ее из Надора выжила. Ну Дженни сюда с Мэтью и перебралась, к теплу — кашлять уже начала. А я остался, Мэтью подрос — к себе его забрал в помощь. А если сомневаешься... Покажи-ка кольцо, — окликнул он.
Мэтью затопал, захлопал крышками сундуков.
— Вот.
Ричард развернул тряпицу. Кольцо было широким, золотым, с печаткой вместо камня. На печатке был знак Скал.
— Окделловский подарок. Дженни кольцо не продавала, что бы ни было, и мне не велела, мол, Мэтью пусть достанется.
Ричард молча смотрел в стену.
Он давно понял, что между отцом и матушкой не было любви, но чтоб герцог Окделл имел любовницей простую крестьянку, да еще и связанную с контрабандистами...
Он вспомнил бакранку, смотревшую на них со стены. Все это было недостойно. А Катарина?!
Ричард резко выпрямился. Как случилось, что за все это время он ни разу о ней не вспомнил? Лгунья, его королева, Катари...
— Что с тобой? Не надо было тебе говорить, рано, — Мэтью встревоженно смотрел на него. — На тебе лица нет. Пойдем, ляжешь...
Ричард дал себя увести обратно в каморку.
— Знаешь, — тот потоптался рядом, положил тряпицу с кольцом на стол. — Если мы твое продали, возьми это? Герцогское все-таки.
— Оно твое, — глухо ответил Ричард. — Я... больше не Повелитель.
— Я тебе шадди сварю, хочешь? — и он убежал вниз.
По мере поправки Ричард полюбил сидеть в кухне, наблюдая, как взвешивают и отмеряют морисский орех. Большую часть продавали сырым, но иногда Фрэнки брал широкую плоскую сковороду и вставал к печи.
Даже в доме Алвы он не слышал о стольких тонкостях обжарки шадди, хотя кэналлийцы знали в этом толк.
Светлее всего была дриксенская. По щелчку пальцев Мэтью подставлял широкую миску, и светло-коричневые сухие зерна ссыпались в нее. Шадди из них был совсем непривычным на вкус, слегка кисловатым и как будто цветочным, и пить его лучше было с молоком.
Следом шла гайифская или имперская. Зерна темнели и начинали пахнуть на весь дом. Этот шадди имел слабый, еле уловимый оттенок сладости. Ричард пытался почувствовать его, но сладость все время ускользала.
«Талигойскую» он и пил раньше в Олларии. Зерна шадди становились немного блестящими и приобретали горчинку, поэтому Ричард и был уверен раньше, что весь шадди горек.
Чернее всего была кэналлийская, иногда ее еще называли марикьярской. Такой шадди он любил больше всего. Черный шадди немного пах дымом и жженым сахаром, и еще чуть-чуть деревом, был горьким, крепким и хорошо приводил в себя.
Ричард никогда не мог понять, как Фрэнки определяет готовность того или иного вида: по цвету зерен, запаху, трещинам на них или по всему сразу?
— Нет беды, при которой не поможет чашка хорошего шадди, — приговаривал Фрэнки, стоя над сковородой. Иногда, сварив свежий помол на пробу, он принимался рассказывать, как еще в Надоре, бывало, удирал от таможенников: через Медвежий лог, через Сухую балку... Ричард помнил эти места и легко мог представить себе, как трусили по дорожке между елей и камней навьюченные шерстью пони. Он знал, что ничего этого нет больше, но рассказы Фрэнки словно облекали боль потери дымкой, превращая их в воспоминание, приправленное привкусом шадди.
Истории о поездках в Кэналлоа и нравились, и отталкивали. Ричард давно не считал всех кэналлийцев подряд дикарями и разбойниками, но и восхищаться ими не мог. В конце концов, «приятели» Фрэнка были всего лишь хитрецами, надувавшими своего герцога. Эта мысль ему понравилась.
Иногда — он был еще слаб — Ричард так и засыпал под веселый голос и видел причудливые и необычные сны.
Однажды снилось, будто Алва обвиняет его в том, что он продал меч Раканов контрабандистам, а Ричард напрасно пытался объяснить, что меч забрали, пока он был без сознания. В другой раз он видел во сне Катарину, уговаривавшую его отдать мешки с шадди за алую ройю.
— Черное за алое, Дик? Жизнь за смерть? — она спустила корсаж, открыв небольшую грудь, а в ней зияла рана. Капли крови падали на землю и чернели, превращаясь в камешки вроде карасов. Ричард наклонился подобрать их, а Катарина ловко толкнула его в спину, отправив в черную пропасть навстречу ворочающимся на дне камням...
Если он кричал во сне, Мэтью приходил будить. Однажды, не то под Осенний, не то под Летний Излом, когда сны одолели чаще прежнего, Мэтью принес какие-то травы с невзрачными белыми цветочками, собранными зонтиком.
— Что это?
— Камнеломка. Положи под подушку.
— Зачем?
— Ты не знаешь?
— Нет. Она росла в Надоре, я помню.
— Да, здесь ее найти труднее. А мне рассказывала матушка, а ее учила старая Нэн, что камнеломка гонит наваждения и успокаивает душу.
Ричард послушался, и сны и впрямь стали беспокоить его намного реже. Иногда наутро он вспоминал, что видел Алву, но почти никогда не мог вспомнить сам сон.
Стояла теплая осень Эпинэ, когда Ричард решил, что достаточно поправился, и сказал об этом Мэтью.
— Жаль, — растерянно улыбнулся тот. — Куда поедешь-то, в Ардору?
— Я хочу остаться, — сказал он.
Вопреки его опасениям, Фрэнки не возражал и ни о чем не спрашивал, только сказал:
— Иди выспись, ночью будешь пони караулить...
Пока они поставили парус, ветер стал тише, волны упали.
Обычно Мэтью плыл и возвращался с мешками шадди, а Фрэнки и Ричард ждали его на берегу. В ясные ночи приходилось быть особо осторожными, в шторм плыть было труднее, но зато можно было не бояться таможенников.
Иногда Мэтью и Фрэнки уходили вместе. Не раз Ричарду приходилось ждать их под обрывом, зажимая морды пони, чтоб они не заржали не вовремя, а над ним слышались шаги и разговор проходившей стражи. Немного, совсем немного это напоминало Варасту.
Иногда навстречу кораблю отправлялся он сам — Фрэнки требовал одинаковых умений от всех компаньонов, и только в обжарке шадди они не могли с ним сравниться.
С корабля должны были дать сигнал фонарем. Ричард не боялся ошибиться: условный сигнал каждый раз менялся, так что спутать было невозможно.
В море было темно, оно катило под ним волны, вздыхало и гудело. Можно было слушать его гул и не думать ни о чем.
Старая Нэн знала толк в травах, но то ли камнеломка высохла и потеряла силу, то ли навеяла луна. Сегодняшний сон он запомнил.
— Этого ведь не было, монсеньор? Правда? — спрашивал он.
— Конечно. Ничего не было, Дикон, это все дурные сны, — Алва засмеялся и взъерошил ему волосы, как на Дарамском поле, и, кажется, никогда в жизни Ричард не был так счастлив.
— Я все-таки потерял карас.
— Ты потерял себя, и теперь за тобой не придут ни по памяти холода, ни по памяти тепла. Кровь ушла в землю и стала маками.
Пытаясь разглядеть в ночи свет фонаря, Ричард вдруг вспомнил окончание сна.
— Пей и забывай, — Алва протянул ему чашку шадди. Напиток был невероятно горек, от него заломило в затылке и в груди, и он начал падать.
— Вы отравили меня? — еще успел сказать он.
Может быть, Алва во сне ответил, а может, и нет — на этом Ричард проснулся. Как было бы хорошо, если б рядом был кто-то, кто сказал бы: «Ничего не было, Дикон, это только дурные сны».
Где-то там впереди, в темноте, лежала Кэналлоа, родина Алвы. Он в очередной раз напомнил себе, что это герцог Окделл ненавидел, любил своего эра, восхищался им и проклинал его же. А ему, Ричарду из Надора, нет дела до Алвы — и Алве, к счастью, нет дела до него.
Впереди приветливо мигнул свет. Ричард подвел лодку к борту и тихо свистнул.
— Все в порядке?
— Все, залезай, — отозвался сверху знакомец Фрэнки.
Мешки надо было пересчитать, затем отдать деньги и подождать, пока кэналлиец с подручным спустят шадди в лодку. В первый раз Ричард ужасно волновался, стоит ли подниматься, не ограбят ли их, а потом выбросят за борт. На обратном пути он поделился опасениями с Мэтью, но тот только рассмеялся:
— Ну заберет он у нас один раз деньги, а дальше что? Никто из береговых с ним больше торговать не будет. Зря говорят, Дик, про концы в воду, ничего без следа не проходит.
Ричард ступил на палубу, и его тут же крепко взяли за плечи.
— Ти-хо, — к горлу прижалось холодное лезвие ножа.
Ричард скосил глаза. Держали его двое, и еще несколько человек угадывалось в темноте вокруг, а хозяин корабля с подручным стояли рядом связанными. Стража?! Но те, кто его пленил, вовсе не походили на солдат, скорее — на кэналлийских разбойников: платки на головах, завязанные под грудью рубашки — так одевался Алва в Варасте.
Он ничего не успел предпринять, когда его подтолкнули вперед, к слабо освещенному изнутри квадрату люка.
Еще один вывернулся из темноты и спрыгнул туда, заслоняя свет.
— Поймали птичку!
Внутри, видно, ответили, он выглянул и махнул:
— Давайте сюда.
Ричарда быстро и грубо обшарили, вынули пистолет и кинжал и уперли в спину дуло:
— Спускайся и не дури.
Он спустился по лестнице и чуть не упал с последней ступеньки.
Герцог Рокэ Алва сидел на бочонке посреди мешков с шадди. На соседнем бочонке горела высокая свеча.
Ричард прилип спиной к перекладинам лестницы. Бровь Алвы высоко вздернулась, и Ричард мог поклясться, что в его глазах было непередаваемое изумление.
Он успел глупо и неуместно подумать, что совсем забыл, какие синие глаза у Рокэ. Даже здесь, среди трюмной ночной темноты, их синева поражала.
— Оставьте нас, — Алва обрел голос.
— Соберано, да как же...
— Оставьте.
— Итак, — Алва разглядывал его с холодным любопытством, — что вы можете сказать... юноша?
Ричард молчал.
— Вы онемели или вам отрезали язык? Раньше у вас хотя бы хватало смелости задираться. Еще раз: что вы делаете на корабле контрабандистов?
— А вы? — Ричард незаметно ущипнул себя. Он не удивился бы, если б его пристрелили на месте, но губы Алвы искривила усмешка.
— О, мне неоднократно жаловались, что эти воры совершенно обнаглели после Излома, и я решил убедиться лично, — светским тоном пояснил Алва. — Судя по всему, вас тоже прельстила вольная жизнь? Роскошно. Старина Дидерих непременно удостоил бы герцога-контрабандиста монолога в «Пасынках Талига».
— Я... Герцог Окделл погиб в Надоре.
— Так считают в Талиге. В таком случае вы первый известный мне призрак подобного рода. Поздравляю, вы переплюнули Бальтазара — он еще ни разу не смог утащить свои обожаемые горшки.
Ричард сжал зубы. Все это было знакомо до мелочей, Алва будет издеваться сколько пожелает, а потом... На этот раз ничего хорошего ждать не приходилось.
— И кто же вы теперь? — Алва обежал его взглядом от потрепанных сапог до волос.
— Никто.
— Прелестно. Вы — никто, ожидающий в море корабль с шадди, а другие «никто», должно быть, ждут вас на берегу. Кто они?
— Я ничего не скажу.
— Юноша... Хотя какой вы уже, к кошкам, юноша! Вы думаете, так трудно будет узнать, кому принадлежит ваша лодка?
В горле у Ричарда пересохло. Если он погубил Фрэнки и Мэтью — особенно Мэтью...
— Мон... герцог Алва, я прошу вас помиловать этих людей.
— Просите? — Алва вздернул бровь.
— Эти люди когда-то были надорцами. Они спасли меня. Вы подарили мне свободу, когда я покушался на вашу жизнь, — они покушались только на ваш шадди. Казните меня, но отпустите их.
— Вы по-прежнему непоследовательны. Вы утверждаете, что герцог Окделл погиб, — и просите о помиловании ваших бывших подданных. Хоть чему-нибудь вы научились за эти годы?
Ричард глубоко вздохнул.
— Проверьте. Вы обещали мне дуэль, когда я перестану быть вашим оруженосцем.
— Верно, — Алва наконец спрыгнул со своей бочки и подошел ближе. — Итак, дуэль.
— Линия?!
— Ну нет, юноша. Терпеть не могу повторений. Вряд ли вы улучшили свое мастерство фехтовальщика — пистолеты вас устроят?
Ричард кивнул. Алва не промахнется, можно не сомневаться, но это лучше, чем быть повешенным. Вот как, значит, все закончится — на кэналлийском кораблике, среди мешков с шадди...
— Желаете побеседовать с Создателем или, может быть, Абвениями? — издевательски любезно осведомился Алва.
— Если бы Абвении существовали, они бы не допустили гибели последнего Ракана. А Создатель... Я больше не верю в него.
— А в Леворукого? — усмехнулся Алва.
— Думаю, он примет меня и без молитвы.
— Разумно. Есть у вас еще распоряжения? Последнее желание?
«Я хочу жить, — подумал Ричард. — Хочу дождаться солнца, хочу, чтоб Мэтью поправился».
— Я хочу шадди.
Второй раз подряд он увидел удивление на лице Алвы.
— Какой обжарки? — как ни в чем не бывало, уточнил тот.
— Кэналлийской.
Алва усмехнулся и, окликнув караульщика, отдал распоряжение.
— Пока ваш шадди жарят, мелют и варят, у нас есть время поговорить — другого случая, вероятно, не представится. Садитесь, юноша, нет смысла изнурять себя. О ваших похождениях в Ракане я осведомлен.
«Осведомлен», — будто это не его приговаривали Судом эориев.
— Вы ничего не знаете...
— Вот как?
— Вы ничего не знаете о том, чего мы хотели!
Он не собирался ничего рассказывать, в самом деле не собирался, но слова хлынули не хуже горной лавины. Не Мэтью же было рассказывать все это — Ричард носил в себе груз мыслей так долго, что теперь наконец не выдержал. Он взахлеб говорил о надеждах, сожалениях, любви, сомнениях, ненависти, отчаянии — обо всем.
Сверху затопали, и Ричард осекся.
— Ваш шадди. Продолжайте же.
Зерна пережарили, вряд ли среди них был такой же умелец, как Фрэнки. Последняя чашка шадди в его жизни была очень горькой и терпкой, пахла углем и дымом.
Фрэнки будет ждать его долго, а когда он не вернется вовремя, будет ждать и беспокоиться Мэтью. Фрэнки хитер и осторожен, он не попался бы в ловушку или придумал что-нибудь.
— Неважно, — Ричард отхлебнул, пытаясь прочувствовать каждый глоток. — Альдо... каким бы он ни был, он умер. И Катари — тоже. А я жалею, что не погиб в Сагранне.
— Да, — согласился Алва, — вам должно быть жаль.
Жидкость в чашке была чернее черного. Лицо Алвы белело в ореоле таких же черных волос. Ричард стал смотреть в пол.
Алва вновь подошел к нему, перед глазами мелькнули сапоги.
— Кажется, эти вещи имели для вас некоторое значение.
На колени Ричарду упали перстень и медальон.
— Эр Рокэ?!
— Их принесли Капуль-Гизайлю, зная барона как любителя древностей. А он был так любезен, что известил меня. После этого вас окончательно сочли покойным.
Больше всего Ричард боялся, что Алва скажет еще что-нибудь насмешливое, но тот молчал. Ричард разглядывал реликвии Скал. Почему судьбе было угодно вернуть их именно сейчас? И как они оказались у Алвы, если он был так же изумлен их встречей, как и сам Ричард? По крайней мере, теперь их не снимут с мертвого тела.
«Нет беды, при которой не поможет чашка хорошего шадди», — говаривал Фрэнки, а он знал жизнь лучше многих. Шадди был не настолько хорош, как дома, но здесь и сейчас он был прекрасен. Стало быть, эта встреча — не беда, а только то, что должно было произойти. Ну почему монсеньор не дал ему выпить яд давным-давно?! Тогда он был готов умереть, а сейчас так отчаянно хочет жить...
Ричард поставил чашку, надел кольцо и повесил на шею медальон, спрятав его под рубаху. Прикосновение металла будто придало сил, чтоб выдержать все до конца.
— Я готов, монсеньор.
Палуба была освещена факелами.
— Тапо, — Алва говорил громко и четко, — если этот человек убьет меня, вы отпустите его. Все слышали?
— Соберано!
— Стоять! — Алва усмехался, как в Варасте, Сагранне, Барсовых Вратах. — Кто сунется нам помешать, пристрелю на месте.
Кэналлийцы стояли вокруг, блестя белками глаз. Зачем Алва сказал это, ясно ведь, кто станет победителем?
Он постарался запомнить расстояние между факелом и головой Алвы и отступил назад, на свое место. Или лучше в грудь?
Ричард совершенно не хотел стрелять в Алву, но он сам вызвал его на дуэль. И потом, если отказаться от поединка, его просто повесят. А если Рокэ захочет казнить его как герцога Окделла и повезет в Олларию, а потом суд, Занха, лица знакомых... нет!
Он тщательно целился, окружающие молча ждали.
Сверху раздался птичий крик — хриплый, больше похожий на карканье, чем на чаячий плач, — и рука Ричарда дрогнула.
— Почти, — спокойно заметил Алва.
Значит, пуля прошла мимо. Значит, сейчас все закончится. Ричард закрыл глаза и стал ожидать выстрела.
Он ждал долго, а его все не было.


